№ 33-34 Сентябрь 2007 г.

Виктор Егоров - Чернец

Тюменский журналист Виктор Егоров в начале июля этого года сообщил на Интернет-ресурсах, что он закончил работу над повестью, которую назвал «Чернец». Вскоре текст произведения появился на сайте «Самиздата». Как стало известно, повестью заинтересовалось тюменское издательство «Эпоха». Оно энергично готовит ее к публикации отдельной книгой. Вполне вероятно, что уже этой осенью тюменцы смогут познакомиться с литературным творением автора, которого неплохо знают по газетным публикациям. Говоря о своей повести, Виктор Егоров обмолвился в Интернете: «Сказал все, что хотел». Что ж, любопытно будет узнать, что еще хотел сказать автор, который и так, вроде, не молчит, работая журналистом в Тюмени 27 лет. Виктор успел поработать в российском парламенте первого созыва, он был первым редактором первого вечернего издания свободной Югры - газеты "Вечерний Сургут". В библиотечке "Вечерки" это его первый и, уверены, весьма успешный дебют. Предполагаем, что реалистичность описанных событий и персонажей может вызвать неоднозначную реакцию у части наших читателей. Если вы вдруг узнали себя в одном из персонажей, не спешите возникать. Лучше посмотрите на себя глазами автора. И будет счастье

P.S. Возможное сходство событий и персонажей данной повести с реальными лицами и ситуациями случайно и непреднамеренно.

Редактор

Господи, открой мне волю Твою для меня и окружающих меня
(из молитвы последних Оптинских старцев).

Глава 1

Женщина ждала его у входа в банк на углу улиц Мориса Тореза и Республики. Из разговора по телефону он понял, что ей лет сорок пять, у нее взрослая дочь и муж, который живет отдельно. По его поводу они и должны были сейчас встретиться. Он шел к зданию банка и ругал себя. Ему не хотелось оказывать ей услугу. Совсем недавно он в очередной раз поклялся никогда никому не оказывать подобных услуг. Но вот опять раздался звонок, опять ему назвали фамилию областного начальника, который его «рекомендовал», конечно же, признались, что преклоняются перед его даром и - он в очередной раз сдался:

- Хорошо, я согласен, где и когда?

Было уже около одиннадцати вечера. В это время он обычно ложился спать. Но женщина оказалась нетерпеливой и, разумеется, ее жгло любопытство. Хотелось знать дату, когда с мужем произойдет то самое, чего она давно ждала и к чему начала заранее готовиться. Она сказала, что приедет немедленно и надолго его не задержит.

Наверное, это был первый ласковый вечер нынешней весной, когда снег исчез, и уже высохло, и можно пройтись по городу, не ежась от холода, и даже посидеть на скамейке.

Напротив банка в небольшом скверике стояли три подростка. Один держал в руке бутылку пива, часто прикладывая горлышко к губам, а два других ничего не пили, о чем-то говорили друг с другом и громко смеялись.

На ступеньках банка он заметил женщину, сразу понял, что это она, но смотреть в ее сторону не стал. Его внимание приковал парень с бутылкой. Юноша был немного пьян и постоянно вертел головой, разглядывая всех, кто шел по улице Республики. Когда на другой стороне улицы показалась девушка с длинными распущенными волосами в короткой курточке, короткой юбке и в коротких сапожках на высоком каблуке, юноша замахал ей рукой и крикнул:

- Красавица, иди к нам!

«Через неделю его заберут в армию, из которой он уже не вернется», - всплыла в его мозгу эта словесная фраза. Ему совершенно не хотелось думать сейчас о судьбе парня. Он попытался отвлечься, повернул голову в сторону банка и побрел к ждущей его женщине. «Парень сгорит в машине? Это произойдет на юге? Машина взорвется? - отвлечься не удалось, а вопросы появлялись один за другим. Он остановился и закрыл глаза. - Вроде, нет. Перевернется. Водитель с его призыва, этот выскочит первым. Остальные будут выползать из-под брезентового тента, забыв свои автоматы и каски. Когда машина загорится, все удивятся и обрадуются, что по ним никто не стреляет. А про этого парня вспомнят, когда в машине начнут щелкать патроны в автоматных « рожках»…

- Здравствуйте, меня зовут Людмила Васильевна, это я вам звонила. Я сразу, как вас увидела, поняла, что это вы. А меня вы, наверное, не заметили, вы остановились и совсем в другую сторону смотрели…

Женщина. Он с трудом сосредоточился на ней. Смотрит прямо на него, улыбается. Губы пухлые, сочные. Лицо симпатичное, но излишне пухлое, а живот чересчур пухлый. Куртка расстегнута, потому что она ее застегнуть не может. На животе спортивные брюки. Почему поздно вечером она в спортивных брюках? Забыл, она ведь по телефону говорила, что приедет после боулинга и сауны.

- Здравствуйте! - ответил он и не стал больше ничего добавлять.

Его молчание ее не удивило. Видимо, предупредили, что собеседник будет со странностями и в общении с дамами грубоват.

- Где мы будем разговаривать? Может быть, лучше сядем в мою машину?- спросила женщина.

- Сядем и поедем.

- Куда поедем?- она забеспокоилась.

- К вам домой. Где машина? - он посмотрел в сторону цветочного магазина, рядом с которым было припарковано несколько легковушек.

- Вон та, крайняя, - показала она рукой и замолчала.

Он подошел к машине и остановился около пассажирской двери. Женщина немного отстала, потом долго искала ключ. Наконец, нашла его в карманчике спортивных брюк, но никак не могла попасть ключом в замок. «Руки затряслись - подумал он,- значит, все-таки волнуется. Ей очень захотелось узнать, когда умрет муж. Понимает, что нехорошее это дело, интересоваться датой смерти супруга. Ну зачем ей это знать? Что, ее жизнь от этого станет лучше? Да она у нее вообще уже никогда не станет лучше. И так сейчас одна, а потом будет знать, что одна навсегда. Впрочем, возможно, дела мужа не так уж и плохи, увидим». Ему захотелось, чтобы муж оказался бодрячком и жил долго. 

Глава 2 

Она уверенно вела машину по ночному городу. Он не стал спрашивать, где она живет, и теперь смотрел по сторонам, чтобы понять, куда едет. Улица Профсоюзная, мост через реку, повернули направо потом налево, затем внутрь - во дворы. Остановились перед единственным подъездом девятиэтажной «свечки», у которой светилось в этот час всего два окна.

- Это улица Ватутина?- спросил он.

- Нет, это Ветеранов труда. Такой дом один во всем городе, строили под общежитие, а потом переделали и сдали как обычный, многоквартирный. Вы не обращайте внимания, у нас не убирают…

- Ветеранов труда этим не удивишь, - сказал он и первым открыл дверцу ее новенькой «Лады-Калины».

В коридоре подъезда было совершенно темно, но она шла по нему уверенно и быстро. Он услышал звук поехавшего откуда-то сверху лифта.

- Идите сюда, на звук, - посоветовала женщина.

Лифт доехал до первого этажа, но его двери не открылись. Кабина, похоже, немного промахнулась и теперь пыталась попасть на нужный уровень, подпрыгивая и резко тормозя. Наконец, двери с шумом расползлись в стороны. Вместо кабинки он видел только черноту.

- У нас если свет не горит, то везде. Я уже зашла, идите сюда,- женщина говорила почти шепотом где-то в черноте. Он сделал шаг, стукнулся плечом о стенку, сделал еще один шаг в сторону и уткнулся в ее живот.

- Извините, - прошептал он.

- Не бойтесь, доедем! - почему-то громко сказала она и уже намного тише продолжила говорить, чтобы не ехать молча.- Соседская девчонка всю зиму со своим парнем в этом лифте каталась. Окна на площадках выбиты, а здесь тепло.

Он еще не знал, кем и где работает эта женщина, но понял, человек она решительный.

На седьмом этаже свет горел. Она подошла к двери своей квартиры, быстро открыла ее, повернулась к нему и сказала:

- Я никого в гости не ждала. Прошу прощения, но у меня две кошки.

В квартире, как и положено, был беспорядок. Он уже давно пришел к выводу, что все женщины неряшливы и наводят марафет исключительно по принуждению или в том случае, когда не хотят, чтобы о них мужчины подумали плохо в начале знакомства. Она быстро убрала со столика в прихожей скомканные темно-серые колготки, задвинула под полочку рваные цветастые тапки, повесила на крючок куртку, до этого висевшую на дверной ручке, прошла, не снимая кроссовок, на кухню и оттуда спросила:

- Мы ведь чай будем пить или что?

Он снял ботинки и, осторожно ступая, тоже пошел на кухню. Пол был покрыт крошками и кошачьими волосами.

- Зря вы их сняли. Я сегодня не успела подмести, - она показала рукой на стул и продолжила вынимать из раковины чашки, мыть и протирать их желтоватой тряпкой. Немытые тарелки оставила лежать стопкой в углу раковины. Только когда на столе появились две чашки с блюдечками, две рюмки, ваза с конфетами и чайник-заварник, она предложила ему снять куртку и ушла переодеваться в соседнюю комнату. Обе кошки явились на кухню и уставились на него. Они смотрели, не мигая. У рыжей хвост был пушистый, и он торчал вертикально, чуть подрагивая. У черно-белой хвост вытянулся вдоль пола, а кончик резко изгибался то в одну сторону, то в другую. «Я уйду. Скоро», - сказал он им чуть слышно. Кошки замигали, потом одновременно повернулись и побежали к хозяйке.

От водки он отказался, потому что пить с ней ему было неинтересно, а чай лишь хлебнул из чашки, пока напиток был горяч и свеж. Он уже понял, что сегодня ничем не сможет ей помочь, и хотел быстрее откланяться. В этой квартире ее муж никогда не был. А значит, и он зря сюда приехал.

- Вот, теперь вы знаете, где я живу,- она присела на круглую банкеточку с другой стороны стола и стала ждать, что же он ей скажет.

- Кем вы работаете, Людмила Васильевна?

- Бухгалтером.

- В фирме мужа?

- Нет, у его конкурентов.

- У вас с мужем одна фамилия?

- Пока одна. Мы же не разводились.

- Какая?

- Его зовут Виктор Корнеев

Он часто слышал эту фамилию. О человеке, который скупал в городе все подряд, говорили многие. Все, что покупал Корнеев, быстро перестраивалось и начинало сверкать. Стремительные перемены обсуждали, но редко кто искренне восхищался деловыми качествами этого Корнеева. Чаще всего люди просто недоумевали: как их земляк, который никогда не был ни в партии, ни в райисполкоме, вдруг стал таким богатым. Только что он продавал в железном киоске пиво и шашлыки, а теперь у него рестораны, магазины и загородные базы отдыха. Когда успел? Где деньги взял? Кто позволил так широко развернуться?

Все рестораны и магазины Корнеева назывались одинаково: «Золотая страна». А супруга хозяина этой страны сидела сейчас в грязной кухне дешевой малогабаритной квартиры в доме коридорного типа.

- Вы как оказались здесь среди ветеранов труда?

- Виктор купил ее в подарок дочери на день рождения. Дочь учится в Москве, я взяла у нее ключи. Третий год живу и третий год жду,- она сделала паузу и затем, видимо, собиралась объяснить, чего именно она ждет третий год, но догадалась, что он ее понял.

- Мне нечего вам сказать.

- Как нечего? - видно было, что она искренне удивлена.

- Он-то здесь не жил и никогда сюда не приходил.

- Ну, а как тогда, что для этого надо?

- Лучше всего, чтобы ваш муж с кем-нибудь говорил, а я в это время просто его слушал и смотрел на него.

- А, ясно, - сказала она с разочарованием в голосе. - Хорошо, я подумаю.

Она вызвала для него такси и проводила его вниз до выхода из подъезда. Расстались они, не сказав друг другу ни «прощай», ни «до свидания». 

Глава 3 

Вернувшись домой, он быстро разделся и разложил одежду по своим местам. Брюки - на плечики в правую половинку шкафа, футболку - на полку в левую, носки - около синих пляжных сланцев под кроватью. Часы положил у зеркала, телефон на тумбочку, рядом с подушкой. У него всегда все лежало на одном и том же месте годами. Если ночью в доме отключалось электричество, он мог встать и легко одеться на ощупь.

Уже несколько лет он жил совершенно один. Раньше к нему иногда заходили сослуживцы, чаще зимой, когда, выпив на работе для приличия по чуть-чуть, всем хотелось нажраться как следует, но - не на виду. В последнее время он всех знакомых настоятельно просил предварительно позвонить. Когда они звонили, он говорил, что к нему нельзя. Некоторые из тех, кого он знал очень давно и с кем был раньше особенно дружен, несколько раз приходили без предупреждения, принося пиво, водку и закуску. Он пускал их в свою старенькую квартиру, но пить наотрез отказывался и какой-либо разговор на всякие животрепещущие темы не поддерживал. Без рюмки эти гости с ним по душам говорить не могли. Необъявленные визиты прекратились.

Он сидел на кровати и смотрел на ту часть комнаты, где на книжной полке в один длинный ряд были поставлены к стене иконы. Свет в комнате был потушен, но с улицы в комнату попадал луч фонаря, поэтому он различал силуэты на каждой из икон. У него была привычка лежать на кровати и перед сном смотреть на очертания образов. Так он и молился - лежа. И крестился, не шевеля рукой, только лишь представляя, как он прикасается ко лбу и плечам. Потом закрывал глаза и когда снова открывал, было уже утро. Снов он не помнил.

Иногда молитвы перед сном получались хорошие. Слова без запинки подбирались сами собой, и сердце было благодарно, что он словами передал то, что оно чувствовало. А иногда ничего не получалось. Интонация выходила фальшивой, не от души. Он в такие вечера не молился вовсе, только благодарил Бога за все и виновато заканчивал: прости меня, ладно?»

В эту ночь ему важно было услышать прямо сейчас, сию минуту, осуждают ли его действия божественные лики. «Зачем ты к ней поехал? - спрашивал он у себя, зная, что себе он обязательно скажет правду.- Почувствовал себя важным, да? Тебе позвонили, тебя рекомендовали… Кто рекомендовал-то, праведник великий или творческий гений, или уважаемый во всем мире человек? Нет, обычный человек. Должность у него, конечно, большая, первый зам. губернатора, ну и что, чем тут гордиться? Зачем бежать к ней, почему нельзя сразу сказать нет? Выслужиться хотел. Не перед ней, а перед тем, большим…. Хотел-хотел, не отрицай. Денег тоже хотел».

Иногда ему давали деньги и немалые. Не сразу, а потом, когда все происходило, и на него начинали смотреть, как на главного исполнителя тайных пожеланий. Так получалось несколько раз, но - давно. В последнее время им никто не интересовался. Он спокойно жил на зарплату, которая, кстати, была выше средней. Однако звонок мгновенно расшевелил воспоминания, как он складывал пачки в пакет и шел с этим пакетом по улице, поглядывая на встречных прохожих и чувствуя свое превосходство: им надо было год работать ради такого пакетика. «Денег, дружище, больших захотелось, ностальгировать по ним стал, так? Так».

Хотя он сказал себе правду, на душе легче не стало. Значит, оставалось признаться в самом главном - если он окажет услугу этой женщине, случится то, чего он давно боится. Опять кто-то из его близких знакомых умрет.

Он лег боком на кровать, повернув голову к стене, чтобы не видеть образы на иконах. «Может, она больше не позвонит? - хотел он успокоить себя, - Позвонит и причем очень скоро. Господи, подскажи, что мне делать, и прости ты меня!» - произнес он на всякий случай слова заключительной молитвы и улыбнулся: «Молодец, опять все перевалил на Бога. Ты, мол, решай, а я пока посплю». И он действительно заснул.

Глава 4 

Громкий звонок у самого уха разбудил его мгновенно. В комнате было еще темно. Он потянулся за трубкой и не сразу сообразил: сейчас ночь или утро. Когда подносил трубку к уху, честно говоря, думал, что кто-то ошибся номером, и поэтому успел ругнуть себя, что не отключил телефон.

- Извините, если я позвонила слишком рано,- говорила женщина, голос которой он сразу узнал. - Вы можете к семи утра подъехать к офису моего мужа?

- Завтра?

- Почему завтра, - засмеялась она. - Сегодня. Уже пять утра. Я хотела еще вчера позвонить, я ведь договорилась о том, что вы просили. Вы будете только смотреть и слушать…

Он ничего не сказал в ответ и положил трубку. И тут же спросил у себя: зачем положил? Вспылил, что его разбудили? Только поэтому? Она обязательно перезвонит. Что он ей скажет, что решил отказаться? В семь утра, в семь утра.… Как все быстро покатилось…. Посмотреть на Виктора Корнеева и послушать…. А почему, собственно, нет? Никогда его раньше не видел. Как, кстати, выглядит самый удачливый и богатый? Он понял, что не откажется, что ему интересно и уже внутри его все готово к этому. Утром он очень быстро и легко принимал решения. Поэтому старался свой ответ, свою точку зрения по любой жизненной проблеме отложить до утра, даже когда его сильно просили вечером ответить немедленно.

Мог бы отказаться, уже бы сделал это. Теперь ясно, что не может, потому что не хочет. Если она не перезвонит через пять минут, он сам наберет ее номер. Получилось так, как бывало много-много раз: он послушал себя, осознал, что делает что-то мерзкенькое, но раз в душе не зажегся стоп-сигнал отвращения, значит, душе видней, и надо это мерзкенькое исполнить. Свою душу он боготворил, считая ее стремления и пожелания голосом небес. Ему так было удобнее жить. Исчезала необходимость выбирать, не так горько было, когда его поступки приводили к обидным, а иногда и отвратительным результатам. Самое трудное в жизни - винить себя. Он давно привык винить Его. Вернее, соглашаться с Ним и полностью подчиняться Ему. Он был твердо уверен, что слышит именно Его голос, а не беса-чревовещателя.

Второй звонок оказался долгожданным, и его звук поднял ему настроение.

- Людмила Васильевна, что вы говорили насчет семи часов, куда надо подойти?- быстро говорил он в трубку, даже не спросив, кто звонит.

- К банку. Я ему описала, как вы выглядите.

- Кому описали?

- Нашему юристу. Его зовут Анатолий Петрович. Он не знает, для чего вы будете участвовать в переговорах. Так что вы ему ничего и не говорите. Пусть думает, что вы - эксперт.

- Хорошо.

- Потом меня наберите, если… - она сбилась и стала подбирать подходящие слова, - если вам откроется, ну, видение будет…

- Обязательно.

Он положил трубку и легко встал с кровати на ноги. Кровать у него была сделана из досок, точнее, это была обычная кровать, на которую он положил доски. Нашел их на стройке рядом с домом, там же распилил, не опасаясь сторожа, потому что подарил ему пачку сигарет, заволок на свой третий этаж и эти не совсем чистые и неструганые доски засунул под матрац. С такого сундука вставать гораздо проще, чем на него ложиться.

Пока пил чай, умывался, собирался, заметил, что ни одна вещь не выпала у него из рук. Часто бывало так: берет носки, один обязательно вывалится и полетит на пол. Заходит в ванну, плечом заденет полотенце на крючке, оно сорвется и упадет вниз. Так неохота наклоняться за ним. Когда наливает чай, фарфоровая крышка чайника сбулькает в кружку, и брызги бурыми пятнами разлетятся по клеенке на столе. Брызги и крошки на столе он не переносил, начинал вытирать их тряпкой, цеплял при этом вилку, и та, сверкнув, исчезала со стуком куда-то под стол. Приходилось нагибаться и искать ее. Нагибаться он не любил. Не потому, что гордый, просто спина побаливала. Да и лень. И так целый день. В автобусе из рук выскальзывала монетка, когда к нему приближался кондуктор. Приходилось искать ее, потому что это за чужой денежкой можно не кланяться, а за своей надо на коленях ползать. Так ему говорил его дед старовер. Он и ползал на глазах у пассажиров, которые, наверное, полагали, что он свой последний рубль потерял, и теперь его высадят, как безбилетника. Откуда им было знать, что дед Роман внушил ему на всю жизнь: поленишься упавшую родную копеечку подобрать, потеряешь все, что заработал и накопил. На службе в такой день тоже все валилось из рук в прямом и переносном смысле, а вечером в квартире исчезала горячая вода.

Сегодня бесы и бесенята с ним не играли. Он был явно умнее их и дальновиднее. Еще когда брал носки, сразу проконтролировал, чтобы пальцы зажали в руке оба носка. И поэтому ни один не упал. Полотенце заранее придержал рукой, крышку чайничка придавил пальцем, а когда брал сахар ложечкой, предусмотрительно пододвинул чашку к сахарнице. Ни одной крупинки не рассыпал! Это был рекорд недели. Его каждое утро нервировал сахар, который справедливо называли в народе рассыпным. Он у него рассыпался каждое утро семь раз в неделю. Приходилось аккуратно сгребать его тряпкой со стола, затем подметать на полу, и все равно крупинки противно хрустели под ногами. Не помогло даже то, что несколько месяцев подряд он покупал сахар-рафинад кубиками. Когда заканчивался последний кубик, и пачку надо было выбросить в мусорный мешок, она падала мимо мешка, и остатки сахара белой пылью разлетались по полу.

Сегодняшний день начинался легко. Он не только предвидел, какая мелкая неприятность может с ним приключиться, но и успешно предпринял адекватные предупредительные действия. Он улыбнулся и окончательно уверовал, что и решение, которое он принял, тоже адекватно его мироощущению, миропониманию, мировоззрению и, вообще, всем понятиям и терминам, начинающимся со слова «мир». Он совершенно не сомневался, что Виктору Корнееву ничего в ближайшее время не грозит, а раз так, значит, знакомство с ним будет просто любопытным эпизодом. Денег этот эпизод ему не принесет, ну и ладно. Сейчас совершенно не хотелось думать о деньгах. Утром они теряли для него свою притягательность.

Глава 5 

Юрист Анатолий Петрович просигналил ему из машины точно в 6. 30. У него тоже была «Лада-Калина», и она стояла точно там же, за углом банка, напротив цветочного салона. Юрист, видимо, считал себя невероятно пунктуальным человеком. Он наверняка видел, что на ступеньке банка стоит субъект, в точности соответствующий описанию, но голоса раньше времени не подал.

Зато вежливости ради вышел из машины, поздоровался и сам открыл дверцу. «Надо же, как мы себя уважаем и ценим, - подумал он о юристе, когда машина поехала, - это, мол, не я, а вы виноваты, что приперлись раньше установленной высокими договаривающимися сторонами даты и времени встречи. Проявили, мол, недоверие, чем оскорбили профессионала.

Юристу еще не было тридцати. В салоне белела только его рубашка, все остальное чернело: длинное, уходящее вниз салона пальто, костюм, брюки со стрелками на коленях и остроносые туфли на педалях. Туфли слегка поблескивали. «Лаковые, - зацепился он мысленно за эти туфли, - у меня таких остроносых и лаковых никогда не будет». Он, естественно, давно мог купить себе такие парадно-выходные штиблеты, но знал, что они не соответствуют всему остальному, что он привык напяливать на себя. Он любил все широкое и бесформенное. Плащи, куртки, брюки, футболки и даже трусы у него были огромных размеров, хотя сам был среднего роста, всего то 174 сантиметра в высоту. И ведь толстым не был, а тем не менее покупал такие страшные вещи. Он не мог терпеть, когда одежда стягивала и давила. По этой же причине на нем были надеты ботинки, длиннее его стопы чуть не на десять сантиметров. Хотя физически он был очень силен и в молодости провел в спортзалах побольше времени, чем многие поджарые и подтянутые седовласые «полтинники», выглядел он во всех своих тряпках и обувках непривлекательно и намного старше своих лет. К тому же он сам пришивал пуговицы и при этом брал нитки любого цвета, какие первыми попали под руку, а разъехавшиеся швы на одежде стягивал исключительно белыми нитками, потому что они капроновые, очень крепкие, и еще потому, что качественных ниток другого цвета у него не имелось. Вся одежда его, а может, и не только одежда, может, и все мысли его и чувства были шиты белыми нитками. Иногда он был уверен, что является очень хорошим человеком, даже образцом самого хорошего из всех хороших, а через минуту впадал в отчаяние от мысли, что он законченный гад. Он не был уверен в себе, постоянно сомневался в правильности своих поступков и слов, и очень часто ощущал бессмысленность и даже вредность своего существования на планете.

Знакомые женщины не делали ему замечаний и никогда не давали советов, как и во что ему одеться. Они знали, что если он во что-то «влезет», то будет ходить в этом, пока не заносит до дыр. И даже с дырами еще появится несколько раз. Незнакомые женщины или те, кто познакомился с ним недавно, не решались высказать свое мнение о его внешнем виде: ни с кем из них он не переходил к более доверительным и дружеским отношениям. Со всеми всегда был на вы. А те, кому он говорил ты, не имели на него видов уже лет двадцать. Как и он на них.

Анатолию Петровичу он не сказал ни слова за все время, пока ехали в офис Корнеева. Из приличия надо бы о чем- нибудь поболтать, но пусть он идет к черту, молодой, деловой пижон в черном. В рубашке белоснежной.

Он откровенно пренебрежительно относился к ребятам в остроносых туфлях. Их инкубаторский деловой стиль, который сводился непременно к длинному кашемировому пальто, вызывал у него желание немедленно сказать им какую-нибудь примитивную гадость. «Что вы будете делать, если на ваше пальто упадет жидкая какашка с неба? - спрашивал он хозяина пальто сразу после того, как с ним познакомился. И уточнял: - Например, воронья?». Что бы ни сказал в ответ собеседник, он обязательно советовал ему беречь это пальто. «Оно у вас последнее», - произносил он сочувственно и отходил в сторону.

Вообще, всех «остроносых» он называл одним словом во множественном числе - «польта». Когда надо было сказать в единственном числе, он говорил о человеке - «пришло ко мне пальто».

Офис Виктора оказался на той же самой улице Ветеранов труда, но в самом ее конце. Это было двухэтажное здание, отделанное цветными фасадными плитами. На первом этаже, похоже, был очередной его «золотой» магазин, а кабинет с приемной, видимо, наверху. В такой ранний час у магазина никого не было, и стояла только одна машина - черный лупоглазый «Мерседес». Юрист припарковался на противоположной стороне площадки, сразу заглушил двигатель, достал из кожаного портфеля пачку бумаг и стал быстро просматривать одну за другой. «Корнеев уже здесь», - сказал Анатолий Петрович, не переставая читать.

До встречи оставалось десять минут, можно было выйти и прогуляться. Он неторопливо пошел к «Мерседесу». Водителя в салоне не было, поэтому он вплотную приблизился к дорогой машине. «Тоже черная и длинная, как пальто, но железное и с колесами», - подумал он. Потом обратил внимание, что автомобиль весь в дорожной пыли. «Или его давно не мыли, или на нем только что проехали километров двести», - определил он и направился ко входу в магазин. - Нас ждут, ради нас откуда-то издалека катили, чего выжидать, демонстрируя королевскую точность?». Юрист не выдержал и тоже зашагал ко входу, выпрямив спину и подняв высоко подбородок, от чего хорошо стал виден строгий черный галстук на его худой шее.

Глава 6 

За дверями внутри магазина стоял охранник в темно-синем костюме, на котором двумя рядами поблескивали золотистые пуговицы. «В «Золотой стране» даже вахтеры золотые», - видимо, эту мысль должна была навевать всем входящим его униформа. У парня было неприятное выражение лица: он жевал резинку только правой стороной челюсти, от чего одна щека шевелилась, а другая нет, один глаз моргал, а иногда и вовсе закрывался, будто у парня резинка вдруг превращалась в грецкий орех, и ему было очень тяжело его раскусить. Вошедшие поздоровались с ним, но парень вместо ответа лишь повернул голову в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. При этом на его стриженой голове-«площадке» стал хорошо различим большой недавно заживший рубец.

Анатолий Петрович мельком глянул на лицо охранника и быстро пошел наверх. Там была еще одна дверь, а за ней - не то холл, не то кабинет огромных размеров. На длинном светло-коричневом кожаном диване сидел мужчина лет сорока и пил чай. Перед ним стоял низенький столик, на нем одиноко лежал большой нетронутый лимон. Мужчина поставил стакан рядом с лимоном и встал. Он был высокий и крепкий. Костюм из мягкого шелковистого материала сидел на нем прекрасно. Цвет у костюма был точно такой же светло-коричневый, как кожа на диване.

- Ребята, я через полчаса уеду. Вату катать не будем. Давайте главное, она согласна? - спросил мужчина и снова сел на диван. Он наклонился вперед, упираясь локтями в колени, и внимательно смотрел на юриста.

- Нет, - ответил Анатолий Петрович и огляделся, видимо, думая, где бы присесть. С ним вновь не поздоровались. На этот раз еще и не предложили снять пальто.

- Упирается тетка, так? - мужчина на диване сжал правую ладонь в кулак, а левой накрыл его сверху и начал сжимать и разжимать этот «замок» из рук.

- Виктор Алексеевич, нами подготовлен вариант договора, который должен вас вполне удовлетворить, - юрист говорил вежливо, но по дрогнувшему голосу было понятно, что он волнуется.

Только теперь, когда имя мужчины было названо, наблюдателю стало ясно, что знаменитый Виктор Корнеев, которого ему надо было увидеть и послушать, находится перед ним. Однако никаких предчувствий и пророческих откровений он не ощущал. «Какая дурацкая манера общаться, - думал он, глядя на собеседников и понимая, что они очень не уважают друг друга. Один сидит, другой стоит. У одного светлый костюм расстегнут, у другого - черное пальто на пуговицах».

Вот и все, что пришло ему на ум в это время.

- Значит, упирается, - Корнеев встал, взял стакан, сделал глоток, поставил, подошел к окну и стал смотреть на улицу, стоя к ним спиной. - А зачем тогда приехали, могли позвонить и сказать. Ладно, ребята, раз упирается, на сегодня разговор закончили. 

Корнеев стоял у окна, так и не повернувшись к ним лицом. Последнюю фразу он сказал негромко, в голосе появились нотки сожаления. Руки Виктор засунул в карманы брюк, голову опустил. Видно было, что он серьезно о чем-то задумался и про гостей забыл.

Юрист между тем подошел к столу в центре то ли холла, то ли кабинета и аккуратно разложил на нем свои бумаги.

- Вам хватит двух дней, чтобы ответить на наше предложение? - спросил Анатолий Петрович у Корнеева и выдвинул одну бумажку к той части стола, которая была ближе к его оппоненту.

Виктор достал телефон, набрал номер, повернулся к гостям и сказал в трубку: « Сергей, зайди через пять минут». Затем, не обращая внимания на разложенные документы, он быстро подошел вплотную к юристу и приказным тоном четко и громко произнес:

- Повторяю еще раз не для тебя, а для твоей Галины Георгиевны: Центральный универмаг, Центральный рынок и Центральный гастроном - мои. Я их не отдам и не продам. По «Родничку» и по «Универсаму», может, и договоримся, а эти точки я заберу себе. Все, пусть не лезет. У меня к тебе просьба, Толик. Не говори ей за меня красиво. Наберись храбрости и повтори мои слова - пусть не лезет! Понял, Толик? Ну и вали докладывать. Давай. Все.

Корнеев повернулся и пошел в дальний угол кабинета, где у него, видимо, был буфет, потому что послышалось, как он включил чайник, который тут же зашумел. Юрист ушел, даже не взглянув на своего спутника, с которым приехал.

Надо было уходить, но хотелось что-то сказать Корнееву, какую-нибудь пустышку типа «приятно было познакомиться». А потом пожелать ему жить долго. Пусть не поймет, почему ему это сказали, главное, чтобы услышал эти слова.

- Вы для чего приходили? - неожиданно спросил Виктор из угла, где уже наливал кипяток в два стакана.

- Чай будете? Коньяк не предлагаю, дел с утра много.

- Спасибо, не беспокойтесь.

- Виктор принес стаканы, поставил их на маленький столик у дивана.

- Садитесь, глотнем по-быстрому. У меня - крепкий, я заварку не жалею.

Чая было налито полстакана, но такой крепости, что жидкость даже не просвечивала.

- Кто вас послал, губернаторша?

- Какая губернаторша?- он не понял, о ком его спросил Виктор.

- У нас одна губернаторша, Галина Георгиевна. Не она что ли?

- Не она.

- Кто?

- Ваша жена.

- Люда?

- Людмила Васильевна.

Корнеев пил чай и опять как будто забыл о собеседнике.

- Ну и как, буду я жить? - неожиданно спросил и посмотрел вниз, то ли на ковер, то ли на свои коричневые туфли.

- Должны, - он ответил Виктору не задумываясь. У него не было никаких предчувствий, поэтому уверенно повторил: - Должны, Виктор Алексеевич.

- Я сразу понял, что вы тот самый Чернец. Мне о вас говорили. Спасибо на добром слове. Я побежал, надо. Потом пересечемся, потолкуем. За жену, что не соврали, еще раз спасибо, - Виктор протянул ему руку. Он с удовольствием пожал ее и проводил взглядом быстро шедшего к двери предпринимателя. В дверях тот столкнулся с каким-то худым пареньком в джинсовом костюмчике.

- Серега, проводишь его, а вечером поговорим по бумагам, - сказал ему Виктор и закрыл за собой дверь.

Парень постоял у двери, убедился, что шеф не вернется, хлопнул в ладоши и бодро заговорил: «Проводим с музыкой! Вам водочки или что повкусней?»

Ответа парень дожидаться не стал и уверенно двинул к буфету. «Знаете, а я утром пью только водку, особенно когда голова болит. У вас не болит голова? - кричал он из угла. - Пока никого на работе нет, хватанешь сотню и потом весь день - человек, а не макака с бодуна!».

Он наблюдал за парнем, который по-хозяйски бегал по кабинету, и неожиданно ощутил сначала в районе висков, а потом и над глазами появившуюся головную боль. «Это от слишком крепкого чая - объяснил он сам себе, но сразу в этом засомневался, - боль есть, а тошноты нет, значит, не от чая». Он встал, чтобы попрощаться и быстрее отправиться домой. Парень по имени Серега уже выпил и стал еще энергичнее и вертлявее.

- Вы где работаете? А мы вот здесь, у Виктора Алексеевича. Вы его давно знаете? Он работает с шести утра до двух ночи, я его хорошо знаю. Вы уходите? У нас еще час времени, давайте выпейте, не стесняйтесь, нам никто не помешает, - Серега опять побежал к буфету.

- Потом, в другой раз, спасибо, не хочу, - он бормотал это сам себе, потому что говорил тихо, и Сергей его не слышал.

- До свидания! - крикнул парень, увидев его у двери.

- До свидания!- тихо ответил он ему и открыл дверь.

На лестнице остановился и закрыл глаза. Сквозь боль он увидел, как Серега крадется в лесу вдоль железного забора. Останавливается, достает из маленького пакета вареное мясо и натирает мясом прутья забора.

- Помочь?- услышал он чей-то незнакомый голос.

Кому помочь? Кто это говорит? Он открыл глаза и увидел на три ступеньки ниже того самого охранника магазина в синем костюме с золотыми пуговицами. Он понял, что отключился прямо на лестнице. Голова не болела, но тело стало тяжелым и вялым. Придерживаясь за стену, он спустился вниз и вышел из магазина. Жующий резину охранник наверняка подумал, что гость напился на халяву.

Глава 7 

Он не увидел на улице машины юриста и стал вспоминать, как лучше выбраться из этого района. Он очень плохо знал город, хотя жил в нем больше двадцати лет. За руль своей «шестерки» он садился крайне редко. На дороге его постоянно мучило чувство страха. Стоило ему выкатить из гаража, как он оказывался в «зоне боевых действий». На асфальте не было мира, здесь ежедневно шла война, а водители превращались в солдат и несли потери. В то время, когда еще только купил машину, он совершенно не задумывался над неумолимой математикой «боевых потерь». Бесшабашно шел на обгон и совершенно не понимал, что именно «новобранцы» из «пополнения» составляют основное количеств жертв «боестолкновений». Он несколько раз попадал в аварии, но это были мелкие уличные «поцелуйчики»: выбил фару, помял крыло, оторвал задний бампер. Потом начались дела посерьезней. Он так ударил мотоциклиста в люльку его «Урала», что покалечил сидевшую в ней женщину. Не в смысле, что сделал ее калекой. Ее тогда отвезли в больницу, и женщина отлежала там две недели, залечивая ушибы. Затем во время обгона на трассе он увидел, что встречная машина стремительно приближается, а ему некуда свернуть. Он даже увидел лицо водителя за стеклом встречной машины. Что сделал этот водитель, ему непонятно. Удара не произошло, хотя он напрягся и закрыл глаза. Видимо, тот сделал спасительный маневр и проскочил по обочине рядом с асфальтом. У него тогда долго ныло под сердцем и в солнечном сплетении. Именно тогда до него стало доходить, что круг сжимается. Его очередь подошла к той черте, когда он - следующий.

По городу он стал ездить только по двум улицам: по одной - на службу, по другой - на дачу. Если до нужного магазина было километра два-три, он шел до него пешком. Если больше - на автобусе. Однажды утром в субботу он поехал с дачи в город, чтобы взять семью своего давнего знакомого и привезти их к себе на природу: поймать в озере карасика и попариться в баньке. Знакомый три года назад женился на девушке, младше его на пятнадцать лет, у них уже появился малыш, и знакомому хотелось, наверное, показать ему пример семейного счастья, который достоин подражания и повторения. И еще хотелось подробно обсудить, чем молодая девушка лучше немолодых женщин, и как он воспитывает в ней «правильное» отношение к мужу. Он регулярно сообщал, как научил ее мыть полы, вытирать пыль на шкафах, печь блины, варить борщ, стирать ворот рубашки и, самое главное, к его приходу с работы прибрать волосы и переодеться во что-то домашнее, но нарядное. И чтобы никаких дыр и пятен на одежде! А носочки - непременно белые, а плавочки - «голубые, как бездонное мартовское небо». Так знакомый выражался, когда говорил о красоте семейной жизни.

Он тогда удивительно легко нашел в городе их новый дом на улице Мельникайте. Его увидели с балкона, быстро вынесли многочисленные вкусности, приготовленные образцовой молодой женой. Все было уложено в коробочки: салатики отдельно, рыба отдельно, мясо в квадратной кастрюльке, а зелень в коробке с крышкой. Усадили малыша на заднее сидение и поехали, но на выезде из города он остановился на обочине и не смог вести машину дальше.

Лицо молодой хозяйственной супруги ему понравилось, она смотрела на его знакомого уважительно и по-доброму, хотя иногда иронично усмехалась, слушая его советы, какой пакет куда положить. Она уже все умела сама и было очевидно, что в семье сейчас все-таки она главная, но не имеет ничего против, если муж думает иначе: раз ему хочется в это верить, пусть верит. Он выводил машину с улиц на трассу и вдруг увидел миленькое лицо супруги упавшим вниз под ноги, ребенок полетел вперед, ударился о кресло и упал на ноги матери, знакомый куда-то исчез, а у него перед рулем вспыхнуло пламя. Он нажал на тормоз и остановился. Сердце ныло, по вискам с двух сторон били молотки: тук - тук - тук. «Что случилось, сломались?» - спросил знакомый. «У меня что-то со зрением», - ответил он. «Может, я поведу?» - предложил товарищ.

Он раздумывал над предложением не меньше получаса. Они ходили вдоль дороги, знакомый доказывал ему, как всегда уверенно и со знанием вопроса, что это пошаливает сердце и с этим не надо шутить. Он отдал ему ключ, пересел на пассажирское сидение, и они поехали дальше. На 21 километре Ялуторовского тракта попали в огромную пробку. Движение встало. Водители вышли из машин и передавали друг другу, что впереди столкнулись «Жигули» с иномаркой. Лоб в лоб. В иномарке сработали «подушки», двое раненых, а вторая машина перевернулась, улетела в кювет и загорелась. Ее сейчас пожарные тушат. Они говорят, что семья ехала с ребенком, мужик выпал после удара, вроде живой, а остальные вон - горят.

Он слушал разговоры и ощутил, как сильно дрожат у него руки. До этого лишь дергалось левое веко, а теперь начинало колотить все тело. Знакомый убежал метров на сто вперед к месту аварии. Он вернулся нескоро. Когда колонна двинулась, он кивнул налево: «Их будет видно. Машину потушили и перевернули. Крышу отрезали и сосчитали по ногам. Две женские, две мужские и ребеночек».

Место трагедии все проезжали, повернув голову в сторону погибших. Он не удержался и тоже взглянул на черный железный комок на выжженной и еще дымящейся поляне. Там, где должна быть водительская дверь, виднелись белые ноги. Одна в ботинке, другая в носке и две голых. «Мы с ней лежим вместе, - подумал он, - она кричала, а я не мог пошевелиться и все понимал».

После этого случая он полтора года вообще не садился за руль. И до сих пор не мог разобраться, почему Ангел-хранитель сделал милость для него и тут же погубил трех человек вместо него.

Он шел в сторону улицы Дружбы, по которой ходили автобусы в центр города. На юриста обиды не было. Уехал и уехал. Не очень-то и хотелось видеть его снова, тем более просить, чтобы вернул туда, откуда забрал. С людьми, которые презрение к человеку маскируют приторной вежливостью, лучше дважды не встречаться. Здороваться и прощаться с ними было для него очень трудным делом. Давным-давно он пробовал с такими не здороваться и не прощаться. Тогда он считал, что человеку надо или говорить всю правду, что ты о нем думаешь, или молчать. Он и молчал. Иначе пришлось бы им долго объяснять, почему он не хочет, чтобы они «здравствовали», и что никакого «до свидания» им он не желает. Жизнь показала, что некоторые люди с годами сильно меняются. Самолюбивые превращаются в чутких к чужому горю. Что их «пробивало», непонятно, но даже горделивые руководители города и области вдруг обнажались и превращались в обыкновенного «голого» человека. В такие минуты они доказывали ему, что остались «прежними», и много рассказывали о своем детстве в родительском доме под грушей, в котором был земляной пол и все братья и сестры спали в одной комнате на полатях у русской печи. Попросив не думать о них плохо, они моментально вновь превращались в живых истуканов, требующих преклонения и почитания. И опять начинали давать ему указания. Они всегда все знали лучше его: и как надо жить, и о чем надо думать. Потом судьба в очередной раз била им по лбу, и они вновь при встрече с ним впадали в детство.

А люди попроще, если уж менялись, то по-настоящему. Каждая беседа с таким человеком рушила его прежние представления о человечестве в целом. Он начинал улавливать смысл бытия.

- Сынок, этот автобус идет до горсада? - перед ним стояла сгорбленная старушка, которая опиралась на палку, зачем-то замотанную синей изоляционной лентой.

- Какой автобус, бабуля?

- Вон тот, зеленый…

Он, оказывается, вышел прямо к остановке. Изрядно наполненная людьми «двадцатка» остановилась прямо перед ним, и он успел найти на табличке за стеклом автобуса среди прочих название остановки «Городской сад».

- Садись, бабушка! - крикнул ей погромче, потому что по улице в это время шел ревущий, дымящий и пылящий большегруз с песком. Они забрались в салон, бабуле никто не уступил место, она крепко ухватилась за его руку, автобус тронулся, испустив шипящий выдох тормозной системы.

В автобусах он не мог думать ни о чем серьезном. Разглядывал, качаясь вместе с окружающими, их затылки и воротники. Если стекло не заморожено и не грязное, пялился на улицу, на автомобильчики внизу, из которых на него тоже кто-то пялился, но скрытно. Сидящие в автомобильчиках обычно делают вид, что даже не замечают стоящий рядом автобус и торчащие в нем рожи. Женщины за рулем отмораживаются полностью, а мужики все же поглядывают, нет ли в окне автобуса смазливого бабьего лица, которое разглядывает его «тачку».

Он глядел, как обычно, в окно и увидел там, за стеклом, огромный арбуз. У арбуза был вырезан большой кусок, виднелась красная мякоть, много красной мякоти. Он повернул голову в другую сторону, арбуз поплыл вслед его взгляду. Из арбуза стекал полупрозрачный розовый сок, в котором мелькали черные большие семечки. Такие же черные, как волосы на голове у человека, которая лежала рядом с арбузом. Из-под головы по белой подушке тек розовый сок. Он смотрел на арбуз и голову через стекло окна, которое стало открываться с резким и громким скрежетом. 

Глава 8 

Водитель автобуса резко затормозил, и все, кто стоял в салоне, качнулись вперед. Он почувствовал, как кто-то дернул его за руку. Это, оказывается, бабушка все еще держалась за него и только благодаря этому не упала. «Он же людей везет, а не скотину на бойню», - заворчала бабуля и стала устраиваться у сидения понадежней: взялась за железный поручень двумя руками, прижав телом свою палку, чтобы та не падала. Молодой толстый парень, который сидел перед ней, недовольно посмотрел на старушку и молча начал вставать. Зашевелилась и девушка рядом с толстяком. Бабушка обрадовалась и довольно шустро юркнула на освобождающиеся места. «Садись, сынок, садись! - потянула она его вниз. - Думала, убьемся. Ты стоял-стоял да как повалился, а я за тобой следом».

- Спасибо! - сказал он ей и поглядел в окно, чтобы определить, в какой части города они находятся. Наконец, увидел знакомые здания на улице Ленина. Все ясно: сейчас будет Городской сад, потом Центральный рынок и - торговый центр «Рентал».

- Вам куда в центр? - спросил бабушку, которая, может, не замечает, что автобус уже вырулил на центральную улицу.

- В банк, сынок, где завод во время войны был, станкостроительный.

- Тот банк, что со ступеньками?

- Со ступеньками, ага, в тот…

- Все дороги ведут в банк со ступеньками, - сказал он ей, - я тоже туда, и мы скоро выходим.

Когда доехали, он помог старушке спуститься и подал ей ее палку, обмотанную синей лентой.

- Спасибо, добрый человек! Я как тебя увидела, ты мне, сынок, сразу поглянулся.

- Я не добрый, бабуля, я злой. Я в автобусе увидел смерть.

- Типун тебе, не говори так, а если и увидел что, молчи! - бабка повернулась и пошла к своему банку «со ступеньками». Она прошла метра три, еще раз поглядела на него и довольно громко сказала: «Я побольше тебя видела». Затем подняла вверх палку своим сухоньким кулачком и приказала, как приказывают неразумному внучку, говорившему что-то лишнее в коридоре поликлиники, где сидит много народа: «Молчи!». Ему показалось, что она даже топнула ногой при этом. Он посмотрел, что у нее на ногах: теплые резиновые калоши с черной меховой оторочкой. «Такими не топнешь», - решил он и повернул к своему дому. «А что, может быть, так и сделать, как советует бабка: взять и никому ничего не говорить об увиденном?» - мелькнула у него мысль, пока он пробирался между торцами двух зданий в свой двор. «Решено или нет?» - переспросил он сам себя. Тот, которого он спрашивал, всегда знал правильное решение, но на этот раз он не ответил. И все же ему стало как-то легче, и настроение совершенно неожиданно из тягостного опять превратилось в превосходное. «Мне хорошо? Хорошо. Почему? Потому что не надо делать то, что меня тяготит. Меня хоть кто-то заставляет делать ту дрянь, о которой меня просят? Никто не заставляет. Так какого же ты хрена вечно мучаешь себя? Делай то, что чувствуешь, и никогда не ошибешься, и тебе будет всегда легко, и ты будешь играть ключами своей жизни, идиот!» - в эту минуту он действительно был похож на ненормального, который говорил сам себе что-то вслух и при этом стучал себя кулаком по лбу.

Он разжал кулак и увидел, что держит в ладони три железных ключа от квартиры. Взял черный плоский. Нащупал маленькую щель в огромной железной двери подъезда и сразу же легко попал в нее. Обычно он несколько раз тыкал, жал, давил. Дверь гремела, ключ обдирал кожу на пальце, а у него все никак не получалось. Он быстро поднялся на третий этаж и с первого раза открыл старый замок железной двери в квартиру. Неужели и третий замок откроется с первой попытки? Чаще всего он вставлял ключ в эту третью деревянную дверь неправильно и приходилось вынимать его, переворачивать и вставлять снова. На этот раз все поворачивалось и все открывалось. Когда он снимал дома ботинки и куртку, он знал, что есть для него счастье. Надо было чуть додумать формулировку, которую потом запомнить или даже записать. Счастье, это когда ты делаешь то, что тебе говорит Бог, а Бог говорит то, что легко сделать. В этом роде, но не так абстрактно и без упоминания Бога.

«Через пять минут зазвонит телефон». Вот в таких мелких деталях будущее появлялось в его голове в форме конкретной словесной фразы. «Если телефон не позвонит ровно через пять минут, ты спасен», - он сказал это себе, потому что знал, кто и зачем должен был позвонить. Если «фраза» сбудется, ему придется делать ту дрянь, с которой захотелось попрощаться. Присев на заправленную синей накидкой кровать, он взял в руки свои наручные часы и стал упорно смотреть на их циферблат и ждать.

Для него чудес в мире, видимо, уже никогда не будет. Ровно через пять минут в тишине его комнаты заголосил телефон. «Все как всегда», - сказал он себе, поднял трубку и, не спросив, кто звонит, заговорил первым:

- Я вас слушаю, Людмила Васильевна!

- Вы меня узнали?

- Узнал.

- Я даже не успела ничего сказать. У вас номер мой высветился?

- Лицо.

- Мое?

- Ваше.

- Вот у вас какие технологии. Поняла-поняла. Мне рассказали, как проходила встреча. Говорят, вы остались с ним и еще долго разговаривали…

- Недолго, но разговаривали.

- Он спрашивал обо мне?

- Спрашивал.

Людмила Васильевна замолчала. Он тоже ничего не говорил, надеясь, что она не спросит о главном и даже положит трубку.

- У него все нормально будет?

Она спросила. Теперь уже он задумался и тянул с ответом. Как человек, который дал себе зарок не пить, но однажды не выдержал, купил бутылку, налил в стакан, и у него осталось пару секунд, чтобы не сорваться, но он уже знает, что через пару секунд он поднесет стакан к губам и сделает первый глоток.

- У него не будет все нормально.

Он ответил. А теперь пусть все будет, как будет.

- Я сейчас к вам приеду. Вы живете там, где прописаны? - голос ее изменился, в трубке зазвучало что-то более жесткое и грубоватое.

- Не надо вам ко мне. Потом встретимся, я расскажу. Потом. - Он почувствовал, как начал уставать, язык не хотел шевелиться. Он опять мямлил.

- Ладно, Равиль приедет.

- Какой Равиль?

- Он говорит, что вас хорошо знает, и вы его. А потом я вас сама найду. Спасибо, большое спасибо! - в трубке стали слышны гудки, и каждый следующий звучал в его голове все сильнее.

Он отодвинул трубку от уха и постарался положить ее точно на аппарат, чтобы эти гудки быстрее прекратились.

«Теперь начнется, - уверенно говорил он себе, - встречай Равиля, который мчится к тебе, хотя еще вчера не знал и знать не хотел, где и как ты живешь».

Кто такой Равиль, он догадался. Это мог быть только тот невысокий паренек, который уложил из пистолета двоих. Он был когда-то подающим надежды молодым боксером, но тогда, в юности, они с ним «потели» в разных спортзалах и друг с другом не встречались. Боксер, как и положено, ушел «на деньги» и превратился в «тренера». Почти все талантливые ребята, если голова у них соображала и из нее не вышибли обычные человеческие чувства и мысли, были очень авторитетными людьми среди сотен подростков в своем городском районе. Когда через их руки пошли деньги, боксерам, борцам и прочим чемпионам стало вдруг тесно в маленьком провинциальном городке. Тем, кто спортом не занимался, а просто с детства воровал и сидел, тоже было тесно. И среди «своих», и среди «чужих». Все стреляли во всех. Модно было стрелять, а не резать.

Они познакомились с Равилем уже после того, как тот стал героем, убив тех, кто хотел убить его. Равилю подсказали, что ему пора подаваться в городские депутаты, и он зашел к нему, чтобы «порешать по рекламе». Боксер ему понравился. Он был очень спокоен. Когда человек убил двоих и спокоен, начинаешь думать, что он правильно сделал. Они были плохими парнями, а он хороший парень. Поэтому на душе у него все ясно и светло.

У боксера он не спрашивал, как дело было на той дороге, где его «ждали» и где он у «тех» ловко выбил пистолет и застрелил их «в целях самообороны». Из их пистолета. Который ловко выбил.

Когда разговор зашел о биографии «кандидата в депутаты», Равиль уверенно сказал, что с биографией у него проблем нет. Он был под подпиской о невыезде. Шел суд, вот-вот должны были вынести приговор. Равиль тогда приехал на одном из первых дорогих джипов, появившихся в городе, и пригласил в гости в свой двухэтажный дом, чтобы показать кандидата в домашней обстановке, располагающей к доверию. Они о многом переговорили на его кухне, которая была больше некоторых двухкомнатных квартир, и между ними действительно сложились доверительные отношения. То есть они поняли, что не желают друг другу зла и не будут его друг другу делать. О «героическом поступке» почти не говорили. Как только Равиль начал рассказывать, сразу было ясно, что он наизусть выучил только одну версию событий и твердит ее следователю, судье и всем знакомым, включая близких. Он попросил Равиля не продолжать рассказ. Главное, мол, живой, а детали его не интересуют. Равиль и сам, похоже, почувствовал, что собеседник не верит в героическую версию и кивает головой в знак согласия и восхищения лишь для того, чтобы не обидеть хозяина дома. В глазах боксера, как ему показалось, даже мелькнул вопрос, мол, если знаешь правду, скажи, я замолчу и не буду «ездить по ушам». Нет, он не знал правды про двойное убийство. Ни причин стычки, ни обстоятельств, вообще никакой информации от осведомленных людей или оттуда, откуда являлись видения. О людях, которые будут жить долго, он всегда знал мало. Он никогда не расспрашивал их о сокровенном, а они не спешили исповедоваться перед ним и раскрывать болезненные тайны совести. Единственное, о чем ему хотелось спросить Равиля, как тот два года скрывался и как его все же арестовали на берегу Черного моря. Но раз закрыли тему, значит больше никаких вопросов. После той встречи на просторной кухне они не видели друг друга ни разу.

Стрельба продолжалась, но Равиль, по слухам, оставался живой, потому что был где-то за границей. И вот, оказывается, он совсем рядом, буквально сейчас постучится в его дверь. 

Глава 9 

Равиль вел себя в его квартире очень скромно. К нему обращался на вы. Входя, боксер сказал: «Здравствуйте», и поэтому отпала необходимость мгновенно решать, как здороваться с ним, только за руку или сначала обняться и похлопать друг друга по спине, а уж потом жать руки. Тех, к кому обращаются на вы, если уж и обнимают, то отнюдь не потому, что это «братаны» или «пацаны». Для него самого было нелегкой задачей поздороваться с мужчиной, которого он уважает. Он предпочитал крепко пожать его руку и по-японски чуть-чуть наклониться при этом, четко запечатлев приветственный поклон. Те, кто его знал давно, делали то же самое, и получалось несуетливо и достойно. А вот когда малознакомый или малоуважаемый человек обхватывал его и начинал прижимать к своему телу, он стыдился глупости происходящего и даже закрывал глаза, чтобы не смотреть на красную кожу за ухом этого «другана».

Он протянул Равилю руку первым. Тот пожал ее, и они одновременно сделали небольшой поклон, стоя друг против друга в тесном коридорчике его старой облезлой «хрущевки». Церемония обоим показалась немного смешной, поэтому оба улыбнулись.

- Рад видеть, - сказал он Равилю.

- Я тоже.

- Проходи, у меня не заблудишься, вот комната, вот кухня. Куда пойдем?

- Давайте на кухне, - предложил гость.

Он видел, как Равиль провел взглядом по стенам и потолку квартиры, наверняка заметил трещины наверху и желтизну выцветшей бумаги обоев внизу, сделал четкие и безошибочные выводы о финансовом состоянии и жизненном положении его бывшего коллеги по спорту. Видимо, поэтому, сев на старенький деревянный табуретик, поспешил предупредить:

- Ничего не надо, ни чая, ничего. Просто посидим поговорим. Если вы не против.

Равиль сильно изменился внешне. Лицо его стало круглым и розовым. А когда-то скулы торчали над впадинами щек высокими буграми. Так торчат у тех, кого истязает жизнь или кто сам себя истязает жестокими многоразовыми ежедневными тренировками. Изменился боксер и внутренне. К его спокойному виду добавилась не только вежливость в словах, но еще и учтивость в движениях. Равиль не сидел перед ним так самоуверенно, как прежде - «вразвалочку после раздевалочки», перестал расставлять руками «точки» и «запятые» во время разговора, подчеркивая движением кисти или кулака чуть не каждое сказанное слово. Обладатель великолепного бокового правой, после молниеносного нырка с шагом влево, сейчас выглядел неподвижным и покорным. Казалось, вот скажи он ему: пошел отсюда и чтоб я тебя больше не видел, гость встанет и уйдет. А раньше тот, кто захотел бы ему сказать что-то подобное, успел произнести бы лишь первое слово. Было понятно, что Равиль сейчас на службе. Не вокруг него все вертятся, а Равилю приходится вокруг кого- то вертеться. На службе положено быть учтивым и покорным.

- Я слушаю, Равиль, - сказал он ему и стал молча ждать.

- Меня, наоборот, попросили внимательно слушать вас, запоминая каждое слово.

- О Корнееве?

- Да.

- С ним что-то произойдет. Видимо, что-то очень плохое.

- Когда? - спросил Равиль и очень внимательно посмотрел ему прямо в глаза. Он увидел зрачки глаз Равиля и поразился, что они маленькие и похожи на черные блестящие камушки, гладкие и твердые.

- Точно не знаю, но - летом. Окно было раскрыто, а спящему было жарко.

- Корнеев спал?

- Была расправлена кровать, была подушка, одеяло и простынь у стены. Да, он спал.

- Просто лежал и спал?

- Лежал, а из-под головы на подушку текла светло-розовая кровь.

- Что это была за комната?

- Обычная, где стоит кровать.

- Спальня?

- Не знаю.

- Кровать большая? Семейная?

- Нет, узкая и с одной подушкой.

- На каком этаже было окно?

- Я не видел, что это был за дом.

- Корнеев живет в двухэтажном коттедже в лесу за городом, - сообщил ему Равиль.

- В лесу? - переспросил он его, потому что вспомнил лес и железную решетку, которую помощник Корнеева по имени Андрей зачем-то натирал вареным мясом.

- Вы что-то вспомнили еще? - догадался Равиль.

- Понимаешь, не Корнеева, а его сотрудника. Он в лесу какую-то ограду кусками мяса вареного натирал. Как наждачной бумагой, когда ржавчину убирают. Трет, а мясо крошится и падает вниз. Как падает - видно, куда - нет. Ночь была.

- Ночь? - на этот раз переспросил Равиль.

- Темень. Кроме решетки ничего не было видно.

- У Корнеева коттедж охраняют огромные собаки, - сказал Равиль и перестал задавать вопросы. Видно было по его лицу, что он сосредоточенно о чем-то думает.

- Значит, летом, в жару? - произнес Равиль вопрос совсем другим голосом, улыбнулся и встал с табуретки упругим движением, почти подпрыгнув, - мне пора, очень было интересно вас послушать. С ума сойти, как в кино!

Равиля было не узнать. Тихий-тихий, а скоростные качества подающего надежды юного спортсмена видны до сих пор. Чему боксер так обрадовался?

Он хотел спросить об этом Равиля, но тот уже в коридорчике надевал туфли, и надо было подать ему ложечку. Перед тем, как уйти, уже стоя в дверях, Равиль спросил:

- Как сам то живешь? - гость обратился к нему на ты, но по-товарищески, как свой своему.

- Живу бодро и весело, - ответил он так, как отвечает всегда на этот вопрос.

- Ха-а-а, - засмеялся Равиль, - ты не изменился. Я тоже хочу так жить. Ну, может, состыкуемся, давай!

По звуку шагов легко было определить, как быстро боксер проскочил три этажа. Железная дверь после его ухода в гулком пространстве подъезда гремела дольше.

Глава 10

«Почему я ему рассказал все, что касается того человека, а о самом человеке, о том, кого это касается непосредственно, даже не вспомнил?». Он слонялся по квартире и обмозговывал свою «работу», за которую взялся и которую так быстро выполнил. Неужели судьба Корнеева так ему «фиолетово», что он может пересказывать предчувствия, как разведчик, который собрал сведения в тылу врага, и теперь хладнокровно пересказывает командиру увиденное, совершенно не переживая за судьбу вражеских бойцов и за то кровавое месиво, в котором те скоро окажутся? Неужели он не должен первым делом побежать к Корнееву и предупредить: беги, спасайся! Чего здесь больше, обыкновенной сердечной черствости или профессиональной отстраненности от последствий выполненной «работы»? И что такое профессионализм при выполнении подобных услуг? Он пытался дать самому себе ответ на каждый вопрос, и все ответы были неприятными для него. Корнеев, скорее всего, попадет в беду, а он не ощущает желания помочь ему. Чужой это для него человек. Чужой. Неприятно было именно то, что он должен и хотел бы любить всякого человека и Корнеева тоже, но никаких признаков любви к нему он в душе не находил. Как часто он просил Бога научить его любить всех людей нелицемерно, но вот хороший повод почувствовать внутри себя любовь к человекам, а ее - нету. Не дал Господь, не сподобил, не избрал из тысяч и миллионов, не наградил своим самым дорогим подарком. «Я - дерьмо, я - дерьмо, - повторял он, - в духовной жизни есть духовное дерьмо. И я его духовное воплощение».

«Допустим, я прикажу себе найти телефон Корнеева, позвоню и все ему расскажу,- продолжал он рассуждать. - разве это что то изменит в судьбе предпринимателя? Абсолютно ничего. Для чего тогда звонить, чтобы попытаться обмануть себя и продемонстрировать доброту сердца? Он же не сможет это сделать: заговорить, заболтать, запеленать словами сам себя!

Три года назад он пытался спасти мужика, который пил каждый день после того, как отсидел девять лет за убийство. Мужик был не просто мужик, потому что мог сегодня разбить новенькую «Тайоту-кароллу» а уже завтра купить новенькую «Хонду-аккорд». Как говорится, мужик был авторитетный. К этому мужику он дважды приходил и предупреждал, что тот умрет пьяный в снегу. Симпатизировал он этому Гене, потому что Гена во время ночной уличной драки подбежал, встал рядом с ним и нашел какие то тюремные слова, услышав которые, дворовые пацаны перестали драться, а потом даже купили на свои деньги пива, и они все вместе на скамейке сидели чуть не до утра. Как он был тогда благодарен этому Гене!

Он просил Гену бросить пить. Весной Гена решил, что смерть обошла его стороной до следующей зимы. И ужасно напился после пятимесячного перерыва. Сел в таком состоянии за руль и улетел под обрыв реки в районе Красного Дока. Под обрывом снег еще не растаял. На нем Гена и валялся с проломленной грудиной и расколовшимся черепом.

«Итак, никому не звоню и даже не пытаюсь творить добро. Так? Так, родной, так, добренький. Ты уже его сотворил. Жди созревания плодов и сбора урожая» - подвел он черту. Ему надоело говорить себе гадости, и он посмотрел в окно на улицу. С высоты третьего этажа было видно, что внизу стоит парень и как бы пересчитывает подъезды. Сначала парень тыкал пальцем в сторону подъездов слева направо, затем справа налево. На их доме не было табличек с номерами подъездов, которых вообще-то было восемь. Из-за этого понять, ты стоишь перед третьим или перед шестым, представляло для всех новичков большую трудность. Все зависело от того, с какого конца начать считать. По привычке или от широты коммунальных познаний люди чаще всего считали подъезды слева направо и крупно ошибались. В их доме нумерация начиналась справа. Этот дом был знаменит прежде всего тем, что перегородил главную улицу города, то есть стал тупиком улицы Ленина. Мало кто знает, но именно в этот дом лет тридцать назад, когда болгарские строители разрезали красную ленточку и удалились пить семидесятиградусный сливовый самогон, торжественно въехал первый секретарь горкома КПСС. Может, он хотел смотреть в окно и видеть, как прямо от его подъезда устремляется в даль светлую главная улица города, а может и наоборот, желал, чтобы главная улица упиралась прямо в двери его квартиры. Черт их разберет, что хотели и ради чего жили партийные мечтатели, вожди и карьеристы. А еще дом был знаменит среди таксистов города. Если ты сможешь отправиться за пассажиром по вызову на адрес проезд Кольский, 1 и не пропасть, плутая в центре города, ты готов к работе таксистом, ты знаешь в этом городе все закоулки. Название проезда намекает на некоторую отдаленность и окраинность нахождения пассажира. Пусть бедный пассажир кричит в трубку, что дом находится в самом-самом центре города. Когда покрутишься полчаса, спрашивая всех подряд, где чертова улица Кольский проезд, а в ответ пожимание плечами и звуки «му», ты решишь, что долбанный пассажир сам ничего толком не знает да еще и тебя запутал. Между тем, дом действительно находится в центре, но давно застроен другими, более высокими, его не видно ниоткуда и он на этой улице всего один. Улица состоит из одного дома. В котором жил первый секретарь. Говорят, когда его сняли с должности, он ходил пьяный около подъезда, играл на баяне, пел матерные частушки и был впервые похож на нормального человека.

Парень внизу закончил вычисления и уверенно направился в пятый подъезд. «Если через минуту появится вновь, значит это очередная жертва извращенной Кольской математики». - подумал он о нем и выжидательно продолжал смотреть в окно. Парень вскоре появился и пошел вдоль стены дома под балконами в его четвертый подъезд. «Так, теперь окажется, что в мою дверь скоро постучат» - он повернул голову в сторону коридора и прислушался. В дверь постучали. Он пошел открывать, не думая ни о чем плохом, так как знал, как выглядел очередной гость и этот гость ничего плохого ему сказать или сделать не мог. Если он видел человека, то легко предугадывал, способен ли человек преподнести ему неожиданную гадость.

- Здравствуйте, извините пожалуйста, могу я увидеть Ч… - парень осекся на первой букве, потому что незнакомого человека надо называть не по «кликухе», а по имени, но имя парень не знал или не запомнил, и от этого застеснялся.

- Вы его уже увидели, заходите! - поспешил он ответить смутившемуся молодому человеку. Он всегда старался выручать тех, кто смущался, кто был застенчив и робок. Они были очень искренни и просты. От общения с ними согревалась душа, как согреваются у печки руки в большом давненько нетопленном доме, после того, как час просидишь с книгой за столом в углу, где от пола тянет сыростью земли а от стен холодом промерзшего камня.

- Что искали дольше, дом или четвертый подъезд? - спросил он вошедшего. Тот удивленно посмотрел на него, соображая, видимо, откуда ему известно о его долгих поисках.

- Кроме адреса ничего больше не дали, да? - спросил парня еще раз, но более мягко и дружелюбно.

- Мне дали адрес, я посмотрел, а на карте города его нет. Спрашивал у киоскеров, у бабушек, которые на улице торгуют - никто не знает, - он вроде как извинялся, но было слышно по интонации, что парень доволен и горд: нашел, ведь, все-таки.

- Ну, хорошо. Для чего искали?

- Номер вашего домашнего телефона узнать. Надежда Сергеевна попросила.

- Кто у нас Надежда Сергеевна?

- Это мама моей супруги.

- Теща?

- Мама, - парню не хотелось произносить слово теща, видимо оно оскорбляло его уважительное отношение к матери жены.

Номер своего домашнего телефона он написал парню тут же, в коридоре. У него для такого случая всегда лежал на полочке рядом со щетками блокнот и карандаш.

- Кто же она такая, Надежда Сергеевна? Я даю телефон и не знаю, кому. - Он спросил это просто так, ему нечего было опасаться звонка «мамы-тещи» этого симпатичного парня.

- Она очень хотела позвонить вам, но ей дали только адрес. - Стало понятно, что парень не знал, зачем родственнице понадобился этот телефон.

- Дали адрес прописки?

- Что? - не понял парень.

- Ничего, так, вспомнил. Многие не знают, где я живу, но при этом знают, где я прописан. Спасибо, что нашли и зашли! - сказал он, потому что увидел, как парень аккуратно свернул бумажку с телефоном, положил ее во внутренний карман курточки и был готов в обратный путь.

- Это вам спасибо! - ответил с почтением молодой гость и медленно начал спускаться по лестнице. - До свидания! - сказал паренек, обернувшись. Они встретились взглядами и чуть заметно поклонились друг другу.

Глава 11

- Привет! Ну, наконец-то, я так хочу встретиться с тобой, ты меня забыл, а я тебя нет. Вспоминай быстрее! - он слушал женщину, только что позвонившую ему и перебирал в голове всех знакомых женского пола, встреченных им от рождения до наших дней.

- Я - Надя, ну, вспомнил?

- Нет.

- Ох, ты, господи. Магазин «Богатырь», ты на открытие приходил, мы коробки и оберточную бумагу заказывали. Я директором была, Надежда Сергеевна меня зовут, - женщина уже начинала расстраиваться, что ее не могут вспомнить.

- Магазин на Мельникайте, который открывали двадцать лет назад, этот?

- Конечно! - обрадовалась она.

- Сейчас там нет магазина, какая то контора, вроде, даже много контор, - он восстанавливал в зрительной памяти этот кусочек улицы Мельникайте, сопоставляя, что там было двадцать лет назад и что находится теперь.

- Да все есть, и магазин, и офисы, и я есть. В общем, давай приезжай, мы пообедаем здесь, тебе что приготовить, ты что любишь?

- У вас плита прямо в магазине, что ли?- он невольно перешел на смешливый кампанейский стиль разговора, хотя так и не мог вспомнить, как выглядела директор «Богатыря», когда он ходил на открытие. Сам факт, что ходил, кажется, все же всплыл из памяти.

- Столовая у нас для себя, я девочкам скажу, они приготовят. Блины с мясом будешь? Или с творогом? Девочки обычно одни салатики делают, сейчас я им скажу…

- Подождите, - торопливо прервал он разговор, - я никуда не собирался, я дома и даже без штанов. Какие блин, блины…

- Штаны мы тебе найдем, магазин все-таки, а Женька тебя и без штанов довезет. Он там рядом, около «Универсама» в машине белого цвета. Выходи, я жду вас здесь. С Женькой ты знаком, это он за телефоном к тебе приходил.

- А смысл, для чего мне ехать, блинов поесть?

- Очень важно и очень срочно. Ты - Чернец, я - Белая звездочка. Приедешь, я тебе многое скажу и покажу. Ты приедешь?

- Да.

- Спасибо, лапочка. Целую, жду!

В голове у него образовалась какая то молочная каша из всего, что наговорила женщина. Что-то сумбурное, бестолковое и белое. Смесь сладковатого и мучного. С ним разговаривали почти как с ребенком: чмокания и сюсюкания. У нее, надо полагать, возраст бабушки, у него - тоже не ясельковый период. И столько патоки в голосе, будто он ее обожаемый малыш. Или - мальчик.

Белая «семерка» и Евгений в светлом костюме ждали его как министра обороны для парадного выезда. Машина вымыта и блестит, Евгений сияет улыбкой во всю ширину «Универсама» и стоит чуть ли не по стойке смирно. Юноша был так предупредителен, что сомневаться не приходилось: родственники наговорили ему много лишнего о Чернеце. Женя испытывал чувство восхищения от возможности общаться с ним. Когда кто-либо из особо экзальтированных существ восхищался его способностями и оказывал ему знаки повышенного внимания, на душе у Чернеца кошки скребли. Он знал, что за фразой «Мы в восхищении!» скрывается зерно всех пороков и глоток хмеля на балу у Сатаны. Евгений, наверняка, хотел быть похожим на него. Юноша мечтал тоже иметь дар. Хоть какой-нибудь, хоть самый завалящий. Лечить бородавки, например. Возможно, юноше будет ниспослано, когда созреет его душа. И только тогда ему откроется, что дар - это не подарок баловням судьбы, это - рок, который постоянно преследует, подгоняет, торопит, толкает в спину и никогда не отстает ни на шаг. Это - наказание для испытания.

Евгений сопроводил его до самых дверей кабинета. «Она там, не стучите, не надо. Входите» - юноша чуть толкнул дверь, и та медленно открылась. У белого стола стояла женщина в дорогом белом костюме. Короткие волосы ее были выкрашены, вернее, обесцвечены в максимально светлый тон, но на фоне костюма они все равно казались темными. Все в кабинете было белым: мебель, цветочные горшки, рамки фотографий и канцелярская мелочевка, от скрепок до ножниц. Женщина насторожилась и глядела на него растерянно.

- Фу, - она сделала шумный выдох, - Как только ты вошел, между нами бац, и черная нить натянулась. Я так испугалась! А нить бац, и лопнула. У, как мне стало легко. Ты видел ее?

- Нить? Нет.

- И не надо. Какой ты стал, зачем постарел то? А тогда такой молоденький, такой крепыш, у! Спорт не бросил?

- Бросил.

- Правильно. Что кулаками сделать то можно? Мы сейчас с тобой понимаем, в чем наша сила, а тогда - глупые были, да?

- Да.

Так они говорили до того, как сели за стол обедать, так говорили, пока он ел блины, а она яблоко, и продолжали говорить, когда он уже мысленно сказал себе: все, я больше не могу!

- Мы с тобой, дорогой мой, сейчас же поедем ко мне читать мои тетради, я их держу дома, это мое сокровище, - говорила она и, похоже, не догадывалась, куда он уже успел послать эти тетради.

- Надежда Сергеевна, спасибо за обед, я -домой. Блины я перевариваю, а женщин - не могу, устаю.

- Да знаю я! - она расхохоталась, - У меня про тебя в тетради все написано. Ты вредный, грубый, злой и противный, ты - черный, но у тебя очень сильный Ангел. Он тебя спасет. Сейчас тобой руководит Черный Ангел, он через тебя заставляет людей выполнять его волю. Но твой Ангел сильнее, он его победит и в августе ты окажешься в другом мире…

- В ином?

- В другом, я сказала - в другом!

Для многих ее слова показались бы игрой в экстрасенса или бредом бабенки, помешавшейся на «тонких» энергиях. Но он почувствовал, что понимает, как появляется в ее голове подобный «бред». У нее знания, которые никаким другим образом получить нельзя. Больше всего ему хотелось знать подробности о «другом» мире, приближение которого он начинал предчувствовать, когда возвращался после встречи с Кориандровым. И в подтверждение, что она слышит отзвуки и колебания его мыслей, она вдруг заявила:

- Я хочу спасти Витю Корнеева, он мне сделал много добра, и я его спасу. Мы с тобой, дорогой, вместе его спасем.

И выходя из кабинета, и в торговом зале магазина, где бродили покупатели вокруг продавцов, похожих на осенних полусонных мух одинаковой фирменной расцветки, и в машине, не стесняясь присутствия Евгения, она продолжала тараторить про ангелов и незримую войну белого и черного за мировое господство в душе каждого из нас.

- Ты думаешь, сам решил Витю наказать? Это Черные Ангелы решили. Если бы я тебя не нашла, ты бы такого натворил! - заканчивала эту фразу она в тот момент, когда неловко пыталась выбраться из машины, потому что они уже куда-то приехали. Надежда Сергеевна была маленького роста и чуть полновата, поэтому процесс выхода в узкую и неудобную автомобильную дверь «семерки» все же заставил ее замолчать. Он собрался решительно возразить, так как у него даже мысли никогда не возникало самому наказывать кого-либо, но услышал, что она затихла, и не возразил, чтобы не превращать монолог в дискуссию.

Они находились в районе улицы Пржевальского напротив Выставочного зала. Он десятки раз, проходя мимо, посматривал на шестиэтажные домики из белого кирпича витиеватой архитектуры, которые появились на месте обещанного властями парка, и все время гадал, кто поселился в этом городском оазисе демонстративного благополучия. Даже издалека было видно, что эти люди решили проклятый квартирный вопрос положительно, и он уже их не портит.

Его удивляло не то, что власти сначала обещают создать парк для всех, а потом делают вместо общедоступного парка загороженный сад для избранных. Это стремление занять лучшую кровать у окна вполне логично в его родной стране, где в тюрьме сидели все, и хорошие, и плохие, а кто не успел, тот не опоздал и еще сядет, или дети его, или внуки. Его поражало, что горожане, не смотря на то, что не лишены были общечеловеческой способности злобно завидовать, весьма равнодушно наблюдали за появлением особого района в городе. Он мог объяснить подобную терпимость лишь одним обстоятельством: желание отомстить, отобрать, ткнуть счастливчиков мордой в дерьмо и при этом так пугануть счастливчиков, что за дерьмом для них далеко идти не придется, оно у каждого из них будет дымиться в штанах, - осуществление этого желания народ оставляет на будущее, как самое вкусное и изысканное блюдо заключительной части торжественного пира. Народ помнит фразу главы горного района из любимого кино: торопиться не надо! Придет время, и народ встретится со счастливчиками лицом к лицу и вновь поговорит с ними окончательно. Как однажды уже поговорил. Он не верил в общенародную или общенациональную мудрость. Народ, если его собрать вместе - страшен, потому что всесилен. Мудрым бывает только конкретный человек, причем как раз тот, который живет по своим правилам отдельно от «народа».

В себе он не чувствовал зависти к тем, кто жил на улице Пржевальского в белых домах витиеватой архитектуры. Не сразу, не в молодости, но все уже довольно давно он понял, что все люди мученики и нет среди них просветленных с нимбом над затылком. Все болеют, всем не хватает денег и любви. Вернее, всем кажется, что им не хватает денег, любви и счастья. Тот, кто пережил огромное несчастье, кто страдал физически, кого лишали свободы, - тот многое понял, но даже эти люди не сделают последнего шага, чтобы обрести душевный покой. Какой они должны сделать шаг?

Он хотел ответить себе или поискать варианты ответа, но Надежда Сергеевна сбила его с мысли:

- Ты чего скукожился, боишься встретить кого-то? Давай, заходи, я тоже живу на третьем, - она нажала пару блестящих кнопок домофона и открыла красивую входную дверь, на которой не было бумажек с объявлениями «Куплю…», «Продам…», «Ремонтирую…». Они подымались по лестнице, на которой можно жить: такой она была чистой и уютной.

- Днем ты никого не встретишь, главное, не приходить с часу до двух, когда все на обед приезжают, а обед уже кончился, - она подошла к своей квартире и достала маленький ключик, раз в десять меньше, чем его три, каждый из которых был гаражным.

- Почему нет сержанта в подъезде, как у членов бюро обкома? - спросил он ее, изобразив на лице шуточную озабоченность.

- У нас же охранники при въезде, ты не заметил, наверное, из машины. Надо мной председатель городской Думы живет, внизу - налоговый генерал. Но они тут не бывают.

- Почему?

- Дома где-то за городом построили. У них тут дети остались жить, или родители живут, или - любовницы.

- Все любовницы вместе?

- По очереди. Ну - прошу! - она отошла от открытой двери и уступила ему свое право, как хозяйки, заходить в дом первой.

- Господи! - слово выскочило не потому, что он увидел распятие или живого Христа. Он пожалел, что всуе произнес его. Но квартира действительно поразила его, и он по-простому, общеупотребительно сказал это слово от удивления. В магазине в ее рабочем кабинете много было белого, но сейчас он увидел, что там было не белое, а беленькое, а настоящее белое, то, которое белее белизны - вот здесь, перед ним. Мраморный пол, отделка стен и арок, подоконники, фигурные выступы и закругления, непривычные многоярусные потолки хитромудрой геометрии - торжественно белели со всех сторон.

- Миллионы, - сказал он второе слово.

- Что?

- Это стоит миллионы.

- Я мечтала жить вот так! - она обвела руками пространство перед собой. У меня муж когда-то БАМ строил, я всю молодость маялась в вагончиках, а потом сказала себе: пусть другие тратят деньги как угодно, а я все до копеечки вложу в белый храм. Я сделаю храм сама для себя. Мой дом будет моим храмом. И вот, видишь, - она с нескрываемой радостью и гордостью посмотрела на него, - меня Ангелы услышали, и они мне этот храм построили.

В ее голосе чувствовалась искренняя вера в то, что она говорила. Она не красовалась перед ним своими дружескими отношениями с крылатыми созданиями. Она по-женски верила в Бога, Богородицу и Ангелов каждой клеткой своего мозга, а не так как мужчины: вроде, поверят в Бога, потом начинают подвергать свою веру критическому разбору и впадают в греховное сомнение. Для нового приступа веры должно опять произойти с ними нечто настолько экстраординарное и убедительное, такой впечатляющей силы, как, например, удар кувалдой в ухо. Сомнения отлетят далеко, но вскоре опять начнут подтягиваться. И так - до гробовой доски. Самое убедительное доказательство будет ждать мужчин под доской.

- Пойдемте, Надежда Сергеевна, в закрома, где хранятся свитки Мертвого моря, - попросил он ее. На него тема воздвигнутого храма навеяла библейские ассоциации.

- У меня нет тут никакого моря, ни Черного, ни Мертвого. Ты что хотел сказать?

- Тетради.

- Теперь поняла. Садись, располагайся. Где тебе удобней читать, в большом зале, в малом, в комнате с иконами, в комнате для гостей, в детской, на кухне, где? Тетрадей много, я пятнадцать лет пишу каждый день.

- Начнем в третьем туалете, а продолжим во второй ванне, или в пятой спальне, - он ощутил в себе признаки раздражения. Но она не заметила это, подумав, наверное, что умные люди так острят или так намекают на то, чего хотят.

- Тогда на кухне. Я сама не готовлю, но для женщины это все же ее рабочее место. Пишу на кухне, а храню рядом с иконами. - Она пошла за тетрадями.

Он читал тетради долго и, признаться, они стоили того. Их было штук двадцать, «в клеточку», общие. Записи были тоже «общие», то есть обо всем. Когда кто заболеет, когда вылечится, когда влюбится и разлюбится, когда сменит работу или место жительства. Упоминалось множество фамилий как тех, кто сейчас не живет в городе, так и тех, кто продолжает рулить и верховодить. Много депутатов, прокуроров, милиционеров и областное правительство чуть не в полном составе. Причем, «кадры» были в движении по «горизонтали» и по «вертикали»: записи разных лет регулярно сообщали, когда чиновника передвинут на равноценную должность в другом учреждении, когда - наверх. Это было досье на всех заметных людей в городе, составленное до того как, а не после того. Сначала писалось досье, а потом «кадр» в процессе жизни реализовывал предугаданные факты своей биографии. Совпадения встречались поразительные. Об одном политике было написано, что в ноябре он начнет ездить на работу в Кремль. Запись датировалась 14 февраля. Точно через девять месяцев этого политика взяли на работу в Кремль на головокружительную должность главы администрации президента.

Подделать записи, что-то добавить в них позже или изменить было невозможно. Каждая писалась как одно предложение, и после точки проводилась черта. Далее шла информация следующего дня календаря и тоже в одной фразе. Он читал и проникался к женщине уважением. Одновременно становилось понятно, на чьи деньги она построила «храм».

- Часто они вам звонят, те, кто указан пофамильно?

- Бывает, когда пьяные. У нас договор, звоню только я сама. Если есть, что сказать.

- А этому, главе администрации президента, вы тоже звонили?

- Звонила, как и всем остальным.

- Как он отреагировал?

- Сказал, что я все-таки сошла с ума. Он мне еще давно, когда только-только приехал с Севера, говорил, что я когда-нибудь свихнусь.

- А потом, в ноябре, после назначения, звонил?

- Приезжал. Сказал, что я хорошая гадалка. Они всех нас гадалками считают. Ничего не понимают. Я им про ангелов, а они смеются и спрашивают, какие у меня расценки. Никто в Бога не верит, никто! - она сказала это уверенно, но без сожаления.

Он давно размышлял на эту тему.

- В церковь ходить начали, в телевизоре чуть не каждый день то свечки ставят, то священника обнимают. - произнес он, не успев определить, согласен он с ее мнением или нет. Сам он считал, что тяготение к вере, как и гравитация, проникла через все души и оказала влияние на всех одновременно, а не только на него или на нее. Проблема в ином: что произошло в душах, переворот или так, легкая ничего не меняющая вибрация мутной воды в стакане?

- Все они - попрошайки! - Надежда Сергеевна, видимо, говорила о том, о чем думала много раз, - Придут в церковь и выпрашивают, дай мне, Боже, вот это, помоги, Боже, получить вот то. Я их учу, учу. Бесполезно. Они как мои покупатели, требуют соблюдения прав потребителя и продажи качественного товара. Заплатили «бабки» и ждут, когда им вынесут из подсобки какую то особенную коробку с бантиком, такую, какую никому другому не вынесут.

- Почему у вас так много негатива о супруге губернатора? Пять лет все по-доброму записывалось, а за этот год одна чернуха.

- О Галке? Да потому что она галка, хватает все, что можно стащить. Птица такая. Хочет лебедем стать, царицей плыть, а станет вороной. Она у меня магазин забирала, Корнеев не отдал. А мужа, вот, все же смогла забрать. Стащила.

- Что с мужем случилось?

- Ничего не случилось. Предал меня и виляет перед ней хвостом, кобель.

- О Викторе Корнееве у вас за последние полгода одна запись: «Он простит нас во сне, и сон его будет легче тополиного пуха».

- Беда, Чернец. Я уже и молюсь чаще, и думаю о нем все время, но ничего больше не слышу. Как будто меня кто-то толстым ватным одеялом накрыл, а я его скинуть не могу. Беда произойдет, но не знаю, когда. Мне друзья передали, что Людмила Васильевна тебя Корнееву подсовывала, было?

- Да.

- Галка ее купила. Она всех купила. А мужики деньги унюхали и побежали, как псы за сучкой во время течки. Что делать, Чернец, его же надо спасать! - Надежда Сергеевна нервно заходила по кухне, - ты хоть понимаешь, какого человека вы с Галкой погубите?

- Слушай, Надежда, - он впервые обратился к ней на ты, - я у всей этой камарильи на службе не состою. Я не крышую их как ты от всех невзгод и напастей. Я им не «экран», я тучи не отвожу руками. Умеешь спасать, спасай. Я - не умею. Я себя спасти не могу. У тебя написано, что в августе я улетаю от людей. Мне что теперь, Корнеева спасать, которого я не знаю и с которым у меня нет твоих «договоров», или себя?

Надежда Сергеевна опустилась на белый кухонный стул. Она не глядела в его сторону, но было видно, как она начала плакать. Сначала подрагивала ее голова, вскоре женщина стала дрожать всем телом. Ему было невыносимо смотреть на нее. Уже давно в душе пропало ощущение приторной сладости, которое было во время первых минут разговора по телефону. А теперь он остро чувствовал, как она страдает, потому что в одной из тетрадей была такая запись: «Виктор возьмет на ладони мое сердце, и ладони закроются».

Он встал и пошел к дверям.

- Прощай! - сказала она, всхлипнув и скривив губы в подобие улыбки. Махнула в его сторону рукой и снова наклонилась над столом. Когда он уже выходил, ему показалось, что она стала выть.

Глава 12

Как жаль, что сегодня был рабочий день. С таким бы удовольствием он сейчас упал на свою «деревянную» кровать и отключился от всего и от всех. Он любил спать днем. Мать рассказывала ему, что в детском саде, даже когда уходила воспитатель, и вся группа «ходила по головам», он один - спал. Его способности засыпать днем в любом месте, хоть на стуле за рабочим столом, по-доброму завидовали коллеги. Когда он начинал похрапывать, они переглядывались, улыбались и старались не говорить громко по телефону. «Вы почему шепчете, у вас что, горло болит?» - спрашивал клиент, который плохо разбирал слова, звучащие в трубке. «У нас начальник спит, боимся разбудить», - честно отвечали коллеги. «А, понимаю, везет вам, у меня, вот никогда не спит», - говорил понимающий клиент и перезванивал через час, как его просили. Дураки кричали в трубку: «Вы что, издеваетесь?».

Появиться сегодня на работе надо было обязательно. Именно появиться, а не для того, чтобы сделать что-то такое, что не терпит отлагательств. Часа два-три он обязан был находиться в кабинете, в том числе и тогда, когда все рабочие моменты можно было решить по телефону. Такая установилась традиция, которая превратилась в неписанную должностную инструкцию. Он был очень рад, что не работает чиновником: их бессмысленного каторжного сидения «у станка» с 9 до 18 он не смог бы выдержать долго. Его выгнали бы после первого дневного «храпачка» в кабинете.

Сейчас фирма, в которой он работал, принадлежала молодым ребятам из около правительственного «пула». Заказчиком полиграфии был областной бюджет, а это означало, что можно работать ровно. Миллионером не станешь, но и без масла на куске хлеба не останешься.

Сотрудники, в основном, остались прежние, с которыми он вертелся, вламывал, пахал и надрывался под ударами проклятого «ветра перемен». Но ветер стих. Все улеглось. Для большинства его старых знакомых - устаканилось. Они перестали напрягаться, утратив энтузиазм и здоровье, тянули лямки в сравнительно теплых углах мэрии и Думы, планировали, на какие шиши будут жить на пенсии, и каждую пятницу пили. Не на охоте или рыбалке, не в ночном клубе или модном ресторане, которых развелось в городе несметное количество, не с «телками» и «несушками» в сауне или на горячем источнике, а просто дома или на даче. Пили в одиночестве. Лишь некоторые - с женами, переставшими ждать от мужей успехов, денег и круизов на яхте по средиземноморью.

Он тоже тянул свою лямку и тоже видел, как «лямка» износилась за прошедшие годы. Хорошо, что сейчас не надо было напрягаться: лямка натянулась бы и - оборвалась, оставив деловую проблему нерешенной или испорченной, груз застрял бы в канаве, Сивка валялся под горкой, а Бобик виновато скулил, поджав хвост. Иногда он был нужен, чтобы помочь ребятам, возглавившим фирму, занять место в колонне «бюджетополучателей». Среди тех, кто определял порядок прохождения «колонны», было много старичков-«полтинников». Ребята не всегда понимали совершенно незнакомый им партийно-советский язык намеков и семафорных сигналов, какой маневр и в каком направлении надо сделать, чтобы правильно преодолеть общественно-политический перекресток. От этого зависело, удержится ли фирма в колонне и в каком ряду она окажется, среди первых или последних. За отличное знание шифра намеков он и получал зарплату выше среднего, хотя частенько «давил храпачка».

С улицы Пржевальского он выбрался на центральную улицу города, которая на французский манер называлась улицей Республики. В городе было всего две приличных улицы, которые шли параллельно друг другу, пересекаясь только потаенным смыслом своих названий: одна носила имя вождя пролетариата Ленина, а вторая Республики, в которой народ мечтал когда-нибудь пожить и поправить, но никак не мог дожить до этой счастливой минуты. Вождям жить и править удавалось, а народу - увы. Он планировал срезать пешеходный маршрут на улице Горького у кинотеатра «Юбилейный», чтобы потом по 50 лет Октября выйти точно к высотке издательства на Осипенко, где и сидели его замечательные, все понимающие и все умеющие сотрудники. Можно было и не делать крюк на центральную улицу, но она была более прибрана, на ней в первую очередь сгребали весеннюю грязь и увозили с глаз долой, поэтому идти по улице Республики гораздо приятней: не нужно постоянно смотреть под ноги и обходить бесконечные лужи. По пути обязательно встретятся люди, которые никуда не спешат. Может, потому, что уже некуда в жизни спешить, а может, потому, что завершили большое и важное дело и теперь позволили себе просто прогуляться. У тех, кто прогуливается, всегда довольный и успокоенный вид. Когда он шел и глядел на них, часто говорил себе: «Видишь, есть обыкновенные люди, которые не рыдают, не страдают и не плачут в твою жилетку. Учись у них хотя бы иногда идти и - наслаждаться, стоять и - не решать мучительных проблем». Он выпрямлял спину, закладывал руки за спину и начинал шагать размеренно и без спешки. Со стороны он наверняка в эту минуту тоже выглядел довольным. Это успокаивало, и мысли становились проще: жизнь штука замечательная, мне повезло, что я живу. Вот у кирпича в стене этого дома жизни нет, и он ее никогда не увидит, а если и есть у него жизнь, так что это за жизнь, торчать двести лет в стене?

Проходя мимо стеклянных стен «шайбы», так молодежь называла круглое кафе «Арт-бульвар» у «Юбилейного», он подумал: «Вот сейчас меня кто-то увидит изнутри и позовет». Он пошел медленнее, как бы давая время кому-то его увидеть. Шаг, второй третий …

- Черняк! - он услышал крик на всю площадь, - Чернец!

«Володя - сразу узнал он голос кричащего,- интуиция опять не подвела, но о Вовке он совершенно не думал. Интуиция дает только начальную информацию, очень неглубокую, «вершки от корешка».

На работе в издательстве он часто встречался с журналистами разных газет, почти со всеми здоровался, но подружился лишь с одним. Это было еще при Царе-Горохе, то бишь еще в те времена, когда сотрудники всех отделов слегка постукивали друг на друга. К нему в столовой подсел за столик какой-то модно одетый паренек, представился Володей, только что приехавшим из Казани, и начал все про всех расспрашивать: кто сидит вон за тем угловым столом, как их зовут, кем они работают. Расспросив о составе обедающих за угловым столом, «парень из Казани» переключился на сидящих за соседним столом, потом за следующим. Причем, задавал очень много вопросов, среди которых были подозрительные: а это хороший человек? а он пьет? Он отвечал Володе сначала охотно и выкладывал все, что знал, но постепенно становился более лаконичным и все чаще врал: не знаю, не знаком, никогда раньше здесь не видел. Наконец, приезжий добрался до стола, за которым трапезничали сотрудники их рекламно-издательского отдела. Вечно веселый Дмитрич как всегда что-то рассказывал, все еще держа ложку в руке, а девчонки слушали и хохотали, но они уже взяли в руки вилки, потому что тот, кто слушает, ест быстрее. «Это кто?», - в очередной раз спросил любопытный житель Казани. И тут он решил не просто соврать ему, а соврать так, чтобы самому было приятно. «Это Махатма Дмитриевич», - ответил он. «Из Индии?», - удивился задающий вопросы. «У него родители там завод какой-то сооружали. Когда родился, там в Индии, его назвали в честь знаменитого индуса», - он хотел еще приврать, что Махатма каждый год ездит на свою жаркую родину, что у него есть обезьяна, которую ему подарила Индира Ганди за большой вклад в урегулировании индо-пакистанского инцидента. Любопытствующий перебил его: «Он начальник?». Когда начнешь врать, трудно остановиться. Поэтому пришлось продолжать: «Большой начальник. За границу ездит, четыре языка знает. Сейчас руководит отделом, скоро будет директором издательства».

Володя из Казани перестал задавать вопросы и не отрываясь глядел на столик Дмитрича. Когда девчонки ушли, а Дмитрич остался один и взялся за свой остывший суп, приезжий быстро пересел за его столик. Было слышно, как он довольно громко начал беседу: «Махатма Дмитриевич, мне тут рассказали о ваших индийских похождениях, давайте-ка немного почирикаем».

Дмитрич, родившийся в селе Демьянское Тобольского района, не донес ложку до рта. Она долго покачивалась вместе с супом на уровне его подбородка. Что ответил Дмитрич и ответил ли, он не слышал. Но даже через много лет Дмитрич часто говорил ему: «Бывают же идиоты, но таких еще не бывало».

Дмитрич, которого любили женщины, с Индией ассоциировал прежде всего Кама-Сутру да еще, может быть, анекдот о Рабиндранате Тагоре. Как человек женатый и находящийся у жены под сильным подозрением, поскольку уже был неоднократно застигнут и уличен, подобные слова, сказанные громко на всю столовую, воспринял как оскорбление. С тех пор Володя был единственным человеком в городе, который всегда называл Дмитрича Махатмой. С особенным удовольствием он делал это в курилках «желтых домов», где во время перерыва какого-нибудь заседания Думы или коллегии правительства это прозвище могло услышать максимальное количество важных «перцев». Многие городские начальники, знавшие Дмитрича, потом подходили к нему и спрашивали: «За что он тебя так?» Дмитрич вспыхивал, краснел, обижался и сердился, хотя знал, что это слово - не ругательство. Но городские начальники не были философами. По звучанию букв они определяли, что у слова «махатма» должен быть смыл примерно тот же, что у слова «лахудра». Володя и Дмитрич не любили друг друга и многие годы не здоровались.

- А я сижу, смотрю, ты чапаешь, - обрадованно говорил ему Володя, держась за ручку входной двери «шайбы», - Мне как раз ты и нужен. Ну, заходи, хули набычился как баран на сенокосилку.

Те, кто прогуливался в это время на площади у кинотеатра, поглядели в их сторону. Володя со всеми разговаривал намеренно грубо и получал при этом удовольствие. Ему нравилось шокировать людей своей нестандартностью в стиле одежды, поведения и общения. Он потащил его в «шайбу», провел к своему столику, за котором сидел аккуратно одетый мужчина.

- Капитан, твое время кончилось, освободи поляну.

Мужчина встал, попрощался и ушел.

- Устроили вокруг меня пастбище, я им что, налоги плачу, чтобы они меня пасли во время завтрака? Пусть идет терроритстов ловить.

- Сколько часов ты тут уже «завтракаешь»? - спросил он Володю, заметив, что тот не совсем трезв.

- Слушай, на тебя клев пошел, - не ответил Володя. Он когда говорил, не обращал внимания на то, что хотел ему сказать собеседник. - Георгиевна утром закидывала, чем ты занимаешься, кого трахаешь, кому жопу подставляешь. Я давай тебя искать, нет ни х…я нигде. Зашел сюда. Думаю, что я за кабаном буду бегать, пусть сам подпрыгивает на расстояние прямого выстрела. Пива взял, шесть раз, и ты нарисовался. Слушай, я думал мне мерещится. У тебя бывает такое?

- Каждый день, - ответил он, совершенно не обращая внимания на вульгарный тон и стиль его речи. Он слишком хорошо его знал и по своему любил этого «седьмого ребенка в семье». Володя когда знакомился с людьми, непременно добавлял, назвав свое имя, такую фразу: «седьмой ребенок в семье. Папка не успел вынуть, мамка залетела. Жертва несостоящегося аборта».

Володя был замечательным фотографом. Правильнее сказать - фотохудожником. Говорил, что из агитпоезда ЦК ВЛКСМ ему неожиданно «захотелось сойти». Причину возникшей «неожиданности» объяснял так: вроде как он успешно курировал в ЦК ВЛКСМ коммунистическое воспитание молодежи на комсомольских стройках Западной Сибири, но в бюро ЦК нашлись завистники, он их послал, они послали его, и очень срочно понадобилось где-нибудь сойти, чтобы не оказаться на том самом месте, куда на Руси все посылают друг друга. Он сошел в незнакомом городе и отправился искать издательство, чтобы устроиться на работу. В столовой, тогда, Володя подошел к нему, потому что, как он выразился, «вижу, не хряк. Рыло не подарок, но у остальных еще хуже».

В городе Володя как фотожурналист особенно интересовался обитателями двух колоний: «двойки» и «четверки». Много раз побывал по ту сторону забора, договорившись с «хозяином», отщелкал сотни пленок и собрал впечатляющую коллекцию снимков из жизни «синих». Свадьбы в камерах, обстановочка в «шизо», портреты без зубов, шконки, шлюмки… У него была мечта издать фотоальбом «Русь уголовная». Они стали встречаться, обсуждать. Частенько напивались. Не смотря на его непривычные манеры, оказалось, что он груб и пошл только снаружи. Он очень любил мать и отца, братьев и сестер. И мог быть верным другом, заботливым и нежным. И тоже жил один. Всегда - один, хотя женщины под его окном стояли в очередь. В прямом смысле, то есть собирались по несколько сразу и кричали, чтобы он открыл им дверь. «У них титьки шпротами воняют, пустишь, они весь унитаз заср…т», - объяснял он свою «непокобелимость».

Фотоальбом он не издал. Объяснил, что не нашел спонсора. Скорее всего, потому что подвернулась более перспективная работенка. Великолепные снимки и негативы аккуратно и профессионально были разложены в коробки, где могут в целости и сохранности лежать столетиями. А Володя переключился на «пейзажи» местной власти, портреты ее элиты и натюрморты из предметов благоустроенной жизни. Он стал переезжать в новые квартиры все большей и большей площади, покупать и менять машины, часто ездить в Москву а потом и по всему миру. Он знал английский и наслаждался заграничной малиной. Особенно в Таиланде, где познакомился с одной из фавориток короля.

Они перестали встречаться и созваниваться. А если случайно оказывались рядом, Володя смотрел на него с искренним сожалением, как на неудачника, которому ничем помочь нельзя по вине самого неудачника: ну не понимает, как и зачем надо жить, и не поймет никогда, что тут поделаешь?

Поговаривали, что Володенька готовится стать зятем губернатора. Он сам о себе как-то сказал: «Я хожу, как охуевший». И это было заметно. Володя мог подойти к областному депутату, по совместительству директору магистральных газопроводов, и спросить: «Ты в каком списке, на повышение или на посадку? Надо будет уточнить». Все руководство Ямала он публично называл «Красным чумом», а ханты-мансийцев - «Белым чумом». Работников областного правительства обозвал Броневым потаскуйским батальоном, потому что здание правительства было в той части города, которую до революции называли потаскуем из-за обилия злачных мест, публичных домов и уличных проституток. Губернатора он почтительно именовал гордым сибирским орлом, но делал это слишком часто и по любому поводу, от чего почтительность постепенно трансформировалась в скрытую издевку, похожую на те, что позволяют себе родственники, когда за глаза обсуждают друг друга. «Я тут в шесть утра позвонил гордому сибирскому орлу, ну, ты знаешь, кому, - говорил он как всегда громко в коридоре восьмого этажа мэрии около приемной мэра его помощнику, - вот, сорвал его с очка, ты, говорю почему трудящихся обижаешь, Андрюшку первым замом не делаешь? Непорядок, говорю, трудящийся волнуется, ночи не спит, а ему работать надо, говно из города вывозить, а он не может на говне сосредоточиться, потому что первым замом хочет стать. Это ведь ху…я полная, с кадрами так нельзя работать, кадры надо беречь, даже если они ни х… не решают».

Помощник мэра пытался убежать, чтобы не оказаться соучастником опасных разговоров при свидетеле - секретаре мэра, девушке с болезненно обостренным слухом. Володя удерживал помощника за рукав и спрашивал: «Знаешь, что мне ответил гордый сибирский орел? Он сказал, пошел на х…, я спать хочу» и смеялся, видя, как быстро убегает в коридорную даль отпущенный на волю помощник.

За Володю он не переживал, хотя его чудаковатое поведение вызывало все более злобную реакцию окружающих, и однажды его даже били кастетом на площадке у лифта. После нападения на него, Володя пригласил в больничную палату съемочную группу местного телеканала, попросил снять крупным планом свое «лицо со шрамом» и распухшими губами сказал в камеру: « Вы думаете, что бИтие определяет сознание. Вы - ошибаетесь, и я вам это докажу. Кто не спрятался, я не виноват. Вы кинули тяпку в меня, она рикошетом от моей головы уже летит к вам. Прочистите «духовку» и приготовьте вазелин».

В последнее Рождество Володя вдруг позвонил ему вечером и спросил, что надо делать в эти минуты, чтобы встретить праздник, как подобает. Он посоветовал ему прочитать пятую главу Евангелия от Матфея. Володя долго вспоминал, где у него лежит Библия, нашел и прочитал. Позвонил, сообщил об этом, но комментировать не стал и вообще, говорил просто и без матерков. Время пошло. Он был уверен, что Володя преодолел нижнюю точку погружения в омут жизненных помоев.. У него была очень сильная бабушка. Там, в Казани. Однажды умер сосед, не успев огласить, кому что оставляет из наследства. «Когда помер то?», - спросила бабушка. «Так уж час прошел», - ответили ей. Она прибежала, оживила соседа, задала ему интересующий родственников вопрос, он им ответил и умер снова. «Бабка моя Нюра после этого три дня лежала обессиленная в хлам», - рассказал ему Володя. Поэтому не удивился, когда он постепенно начал звонить ему чаще и нормальным языком просить совета по житейским ситуациям. Володя не считал его психопатом, страдающим спонтанными, непроизвольно возникающими шизофреническими галлюцинациями. Их длинные телефонные беседы Володя называл «незавершенным гештальтом». На просьбу объяснить, что имеется ввиду, он путался и говорил, что не такой умный как немцы, поэтому объяснить не может, но чувствует, что «гештальт» начался, и еще не завершен.

- Извини за погоняло, каким я на улице тебя звал, но ты для Георгиевны зачем то понадобился, - говорил Володя отхлебывая из большой кружки пиво. Кружку принесла официантка, по каменному лицу которой было понятно, что клиент уже всех достал, - она требует, чтобы я привез тебя на день рождения.

- Чей?

- Ты не знаешь? У ягодки завтра юбилей.

- Я не хожу на юбилеи, - ответил он ему твердо.

- А ты не ходи. Просто зайди и занеси подарок.

- Куда?

- В банк.

- Нет. Я ненавижу банки, я их буду обходить стороной на каждой улице в каждом городе.

- А я люблю банки, там «фантики» лежат. У нее полгорода соберется, я обещал Галине привезти тебя.

- Галина?

- Забыл, что ее Галина зовут? Ты что валенком прикидываешься! Завтра я за тобой зайду. Подарок я сам куплю для нее, я знаю, что ягодка хочет.

- Бриллиант «Шах»?

- Ну да, и тысячу х…в сверху, - не удержался Володя, - Орхидею она хочет кремового цвета. Все у нее есть, а тебя с орхидеей нет. Я этот цветок из Амстердама заказал. В салоне цветочном рядом с твоим домом оставил. Мы должны быть у нее ровно в 12 часов. Гопота прибежит раньше, потом всех тормознут, и ты зайдешь. Она так мне утром объясняла. Кстати, а ты мне на день рождения что подаришь?

- У тебя же в августе…

- Ты неси, а я в сейф положу, чтобы мухи не обоср… В августе достану. Ну ладно, не теряйся. Ко мне один фигурант должен подойти. Прокурор с генералом передрались, друг на друга по чемодану говна собрали, теперь папе по очереди таскают. Скажи, что им еще надо? У каждого в сральнике жидкокристаллические телевизоры стоят. На хрена в сральнике телевизор? У меня же - нет. И у папы - нет. Они все просто ох…ли!

Володя провожал его и в это время говорил чересчур возбужденно и громко. Посетителей было мало и они все слышали. Понятно, почему к нему уже подходил сотрудник органов. Пьяные володины откровения не подлежали всенародному обсуждению. Володя умел молчать, огромное количество секретов элиты надежно хранилось в его голове. Когда он выпивал, душа взрывалась и выбрасывала содержимое наружу. А выпивал Володя частенько, не то чтобы каждый день, но никак не реже шести раз в неделю. Он, правда, доказывал всем и самому себе, что он вино не пьет, он его «ест», смакуя по глотку, вкушая ароматы божественного напитка. Поесть Володя действительно любил, постоянно мучая людей, которых иногда видел первый раз в жизни, вопросом: «А что у вас есть в холодильнике, нельма есть?». Однако от обычной еды степень его разговорчивости не увеличивалась, а от «еды» с полей Испании и Португалии она принимала характер безудержной словесной дефекации. Значит, величию «седьмого ребенка» в любой момент может прийти, выражаясь его научно-казанским языком, «пиздоханцшвайнц».

Глава 13

Наконец-то он добрался до места своей работы! Дом печати возвышался перед ним всеми своими облезлыми двенадцатью этажами. Облезлыми они стали казаться только в этом году, когда рядом выросли не менее высокие, но гораздо более современные здания. А в 1983 году, когда Дом печати построили и шла торжественная суета с ножницами вокруг красной ленточки, это было самое лучшее здание города. Оно тоже было выкрашено в желтый цвет, чтобы даже на подсознательном уровне ни у кого не возникало сомнения в единстве архитектурного ансамбля: обком, облисполком, Дом печати.

Он работал в этом здании со дня «красной ленточки». То есть всю сознательную жизнь, за исключением дней, когда проявлял несознательность или впадал в бессознательное состояние из-за слишком большой порции неразведенного спирта, что выдавался для технических целей. Всю жизнь на одном рабочем месте - классика «доски героев». Так они называли меж собой заказы для заводской Доски Почета. Герой, попавший на «доску», уже ни при каких обстоятельствах не мог с нее спрыгнуть, вернуться в свое обыкновенное трудовое прошлое и стать после получки анти-героем. Разве что будет пить непрерывно месяце восемь и при этом ни разу не появится на работе.

Его на «доску» не взяли. Сам виноват. Но что об этом жалеть: те, кто висел на этих досках, сейчас ходят расстроенные и обиженные. Они полагают, что их все предали и забыли. Так оно и есть, но на кого обижаться? Кому молились? Креслу секретаря парткома?

В последнее время он заходил в Дом печати с чувством грусти вперемешку с чувством радости и благоговения. Почти как в церковь.Он потомок крестьян, он перешел свое поле, много работал на нем, ухаживал за ним и вырывал на нем сорняки, пахал и сеял, он делал то, что должен был делать, и если кто то оттяпал у него клок или проехал через поле, оставив глубокий след железных гусениц на подымающихся к солнцу ростках, что ж, он не один на этой земле, есть работники лучше его, есть хуже.

Увидев его в открытых дверях кабинета, сотрудники улыбнулись и переглянулись. Или сначала переглянулись, а потом улыбнулись? Он не успел зафиксировать линейный график человеческой реакции, потому что глядел между лиц. Ему было немного стыдно, что он появился еще позже, чем обычно. Но он уловил, что ему были рады, и это было приятно. Он поэтому и не метался в поисках более высокооплачиваемой работы, за несколько лет не сделал ни одной попытки поискать что-то новое, заняться чем-то другим, потому что стал особенно ценить доброжелательность тех, с кем соединила его судьба на работе. Он боялся встретить в другом месте агрессивность и злобную нервозность.

Ольга кивнула ему, не отрывая взгляда от монитора и не переставая бегать пальчиками по клавиатуре. Это ее обычное состояние: с утра до вечера набирать и набирать. Она могла бы одна выпускать три журнала сразу, набивая их по завязку информацией об артистах и музыкантах, прибывающих в город рейсами авиакомпании «ЮтейР» и в фирменных вагонах, а также о тех, кто еще только собирается прибывать, кто не собирается, но мог бы собраться, присовокупив до кучи к ним звезд, которые о нашем городе ничего не слышали и с трудом представляют, где находится Россия.

Таня ближняя, то есть та, которая сидит ближе к его рабочему столу, улыбнулась, но улыбка на ее лице «зависла». Это означало, что всю свою работу на сегодня она уже сделала и теперь общается с обширным кругом своих знакомым по «аське» и тот, с кем она сейчас переписывалась, был парень с юмором и послал ей что-то смешное. Когда она получала записки от подруг, лицо у нее было сосредоточенное и серьезное. Те загружали ее своими бабскими проблемами, и ей надо было срочно ответить, пора им разводиться или еще рано.

Таня дальняя держала лупу в руке и внимательно смотрела через нее на строчки, плывущие под стеклом лупы, изгибаясь по краям и увеличиваясь до огромных размеров в центре. Она махнула ему лупой в знак приветствия и продолжила искать ошибки, не изменив позы. Все говорило о том, что у нее нормальное рабочее настроение, которое не успели испортить ни соседи по площадке, пьющие и орущие по ночам, ни мстительный сантехник, отключивший очередной кран за то, что на него пожаловались.

Юрик просматривал автомобильные сайты. Он хочет купить иномарку, читает форумы, со всеми советуется, другим дает толковые советы, но купить «колеса» никак не решается , потому что запутался в диалектике противостояния цены и качества у японских, корейских и немецких производителей. Дневную рабочую программу он тоже выполнил, иначе бы не сидел расслабленно перед монитором, а тыкал бы одним пальцем свою «клаву», заставляя ее родить быстрее долгожданную рекламную страничку.

Владимирович сидел с огромными наушниками на голове и был глух и нем. Это позволяло ему достаточно законспирировано опустошать в течение дня две баночки джин-тоника. Он весь в «работе», даже в туалет некогда сходить. Примерно раз в час, когда можно отправится удовлетворять нужду, не вызывая подозрения, он снимает наушники, кладет осторожно около монитора, молча встает и выходит из кабинета, чтобы сделать в потаенном месте несколько бодрящих глотков. Потом возвращается и быстро надевает наушники. Иногда не возвращается до утра. Но такую конспирацию он применяет редко, потому что опытный кадр и в курсе, что все в коллективе тоже - « в курсе».

За отдельной перегородкой уткнулся в монитор Натик. У него их было несколько в кабинете, потому что на нем теперь держалась вся работа, и Натик садился то к одному, то к другому. Сейчас его кепка торчала за основным в правом углу за стеклом перегородки. Натик приходил на работу в восемь, а уходил не раньше девяти вечера. В субботу и в воскресенье тоже работал, потому что не успевал. В отпуске не был три года подряд. Случись что с Натиком, коллектив бы перестал работать, так как рабочий процесс бы заклинило по техническим причинам. Ему уже полгода пытались найти помощника, чтобы подстраховаться, и не могли найти: узнав объем выполняемых задач, кандидаты сбегали, не давая объяснений. Собственно они и не требовались: по четырнадцать часов в сутки находиться на службе и при этом все четырнадцать часов быть ответственным перед клиентами за соблюдение договоров точно в срок к завтрашнему дню - ищите, господа, таких в Китае. А не в городе, где за эти деньги пигалицы офисные просто бумажки из кабинета в кабинет переносят.

Натик протянул руку над монитором, чтобы поздороваться, и негромко, еле слышно сообщил:

- Вас Дмитрич очень ищет, просил сразу, как вы придете, позвонить ему.

- А где он сам?

- Уехал в головной офис, там кипиш какой-то. Стас тоже с утра вас ищет.

- Это уже хуже, - сказал он вслух при Натике то, о чем начал думать, - как день начался, так он и закончится.

Он набрал номер Станислава, который был одним из руководителей холдинга, накрывшего город «глянцем». Их продукция сияла качественным блеском с витрин всех киосков, она красовалась в торговых центрах и супермаркетах, заполнила почтовые ящики в подъездах и проникла в квартиры. Горожане были переполнены «глянцем», они купались в нем, рассматривая яркие картинки местных салонов белья, мебели, автомобилей, проектов таун-хаусов, «английских двориков» и «александровских садов». Их наверняка грело чувство гордости, что они живут не в загибающемся от безденежья городе, а среди вот этого блеска и сияния. Полиграфия может сделать очень много для появления в головах людей чувства удовлетворения. Жизнь перестает казаться серой и убогой, пропадает ощущение потерянности и краха, возникают надежды на личный успех, заявления о росте благосостояния и темпах экономического роста приобретают смысл и воспринимаются не как полет фантазии людей, живущих на другой планете, а как знакомая глянцевая фотокартинка, снятая с натуры где-то совсем рядом, чуть ли не за углом соседнего дома. Возможен и отрицательный эффект, но о нем владельцы и распорядители глянцевых технологий не задумываются.

- Ты появился? Ну, слава Богу! - узнал он голос Дмитрича, который всегда говорил торопливо и взволнованно, даже если волноваться было не о чем.

- А Стаса нет? Я ему звонил, - он сказал это, потому что удивился и не сообразил, почему из кабинета руководителя ему отвечает Дмитрич.

- Мы выезжаем, никуда не уходи, если чуть задержимся, значит, в пробку попали, ты никуда не уходи!

- Что случилось то? - задал он вопрос и сам начал беспокоится. Дмитрич был человеком очень впечатлительным, но сейчас в интонации его голоса содержалось чересчур много эмоций, скрывающих его панический страх. Дмитрич был напуган.

- Потом, потом. Надо, очень. Жди, не уходи!

- Хорошо, никуда не уйду и буду тебя ждать.

С Дмитричем они работали вместе уже больше пятнадцати лет. Они же и выбрали его начальником отдела. Был период, когда повсюду всех выбирали. Директором издательства выбрали молоденького, но очень умного и хваткого парня с редкой на Руси фамилией - Ученов, а начальниками отделов - любимчиков коллективов. В их отделе все знали, что Дмитрич дружил с Ученовым и не секунды не сомневались, что сделали правильный и выгодный со всех точек зрения выбор. Дмитрич дружил не только с директором издательства, но и еще с уймой народа в городе. У него рано умерли отец и мать, не вернулся с охоты брат, погибла в авиакатастрофе сестра. Однако Дмитрич как то сумел остаться веселым и доброжелательным человеком, который постоянно подшучивал над всеми знакомыми, но при этом своим шутливым намеком или «развитием темы» старался не бередить душевных ран собеседника. Что касается душевных ран, у Дмитрича было очень чуткое сердце.

Родственник его жены сделал неплохую карьеру и уже командовал департаментом в областном правительстве, тем самым департаментом, который командовал издательством и, всеми кто вращался вокруг издательства, генерируя «глянцевые» идеи и превращая их в «реальность». Так что, у Дмитрича, который прошлым летом отметил «полтинник», и которого обнимали в день юбилея практически все именитые горожане, жизнь в итоге сложилась неплохо, и причин для настоящей паники, той, которая предвещает многочисленные передряги и невзгоды, вроде как не было.

В ожидании, когда приедет Дмитрич, он слонялся по отделу, пока не понял, что своей отстраненностью от текущего производственного процесса он все же оскорбляет коллектив, в котором есть только один бездельник и этот бездельник даже не поинтересовался, как идут дела. Он вышел на улицу и стал ждать за углом Дома печати, где по улице Профсоюзной гудел поток машин, и можно было до бесконечности рассматривать разноцветные автомобили, старые и новые, грязные и вымытые, дорогие с многозначительными номерами и дешевые, с номерами случайными и ничего не говорящими об их владельцах. Не успел он как следует окунуться в шум и рокот этой перегруженной транспортом улицы, как из Дома печати вышла Тамара, поискала глазами кого-то в окружающем пространстве, увидела его и пошла к нему. Тамара тоже была их сотрудницей, но когда он заходил в отдел, ее там не увидел. Она когда-то работала у них машинисткой, по мере развития цивилизации переквалифицировалась в компьютерную наборщицу и теперь выполняла технические переброски файлов от одного к другому по «сетевому окружению». Но это не был «пляжный волейбол», где десять отдыхающих от нечего делать перебрасываются в круге мячом. Она работала в коллективе так давно, что знала стиль и характер летящего от сотрудника файла. Не просто его «тактико-технические» характеристики, а весь комплект ошибок, который всегда сопутствовал файлу этого сотрудника. Она в полете редактировала текст или картинку, и никто на нее за это не обижался, так как после ее «удара по мячу» содержание файла становилось лучше.

- Ты тоже увольняешься, да? - спросила она, подойдя очень близко и зачем-то сложив руки на груди крест накрест.

- Я? Нет. - ответил он уверенно, вернее постарался так ответить.

- Что, я не вижу что ли. На работу положил это самое, приходить вообще перестал.

- Пришел ведь.

- Ой, да перестань! - она смотрела прямо ему в глаза и ждала. Для нее было важно, что он ответит, вернее, как ответит. Она их, старичков, знала как облупленных и причем облупленных давно, лет пятнадцать назад. Стоило любому из ни появиться утром на пороге кабинета, как она безошибочно диагностировала его душевное и физическое самочувствие: сколько вчера выпил, поругался ли с женой, натворили или нет чего-нибудь дети, способен ли начать работу сразу или до обеда будет сидеть тяжело вздыхая, борясь с тошнотой и позывами блевать. Но из старичков остались лишь он да Дмитрич. После того, как сотрудников отдела перевели в холдинг под начало молодых ребят, старички разбрелись кто куда. Их никто не выгонял, но они понимали, что новому руководству, где всем, от генерального директора до топ-менеджера по закупкам туалетной бумаги было меньше тридцати лет, а рукводители проектов не дожили еще и до «четвертака», старички были не нужны. Старички не умели приносить деньги. Ни себе, ни руководству. Их не учили в молодости делать деньги, их учили просто работать и получать за это зарплату. Таких в холдинге и без них было достаточно. Поэтому старички, как честные люди, взялись за последний не освоенный в процессе трудовой жизни жанр: написание заявлений на увольнение «по собственному желанию». Первым осилил это жанр Есипыч, человек, абсолютно не способный выполнять заказы на «глянец». Его привычка говорить всем без исключения: «Может я не прав, но я тебе вот что скажу» и после этого излагать правду о себе и людях, молодых ребят не просто раздражала, а приводила в бешенство: это позволял себе иждивенец, который не мог принести холдингу ни копейки, и которого холдинг только из уважения к его возрасту поил и кормил. Вторым айсбергом, отколовшимся от «материка», был Петрович. Этот разбирался в «глянцевых» делах неплохо, но гордость задушила. Не смог работать под началом «парнишек», как он называл директоров холдинга. Петрович отплыл на свободные хлеба. Туда, где не надо ходить на работу. Сам заказ нашел, сам выполнил, сам деньги получил. И сам себе хозяин. Затем написал заявление Калиль. Этот был умница, все умел, не задавал никаких вопросов - идеальный сотрудник, но - тосковал по творчеству, по свободе, по вдумчивой просветительской деятельности, которая в виде учебников останется на века. Он беспокоился, что предки, которых он знал до двенадцатого колена, спросят его: «Уважаемый, ты почему так бездарно прожил жизнь и не сохранил добрую память о себе у внуков и правнуков на двенадцать колен вперед?»

- Я никуда не собираюсь уходить. - ответил он Тамаре, - Сам уходить не собираюсь, - повторил он, сделав акцент на слове «сам».

- А Дмитрич уходит, - неожиданно сказала Тамара.

- Куда ухолит? - теперь уже он, удивленный, смотрел ей прямо в глаза.

- Не знаю. Сказал, что в никуда. - Она отвернулась и смотрела туда, где проносились на «зеленый» или подолгу стояли перед «красным», машины. Он молчал и тоже смотрел на машины, обдумывая ее слова. Наверное, для Дмитрича нашли место в департаменте. Все к этому шло. Сотрудников он, как бывший начальник, передал в денежные руки молодых ребят, самому переключаться на рядовую работу не захотелось, да и разучился уже трудиться рядовым, куда теперь? Только в департамент, к родственнику по линии жены. Он не очень с ним ладил в семейном кругу. Как они работать будут в структуре, где родственник командует, а Дмитрич подчиняется, где начальник всегда умный, а подчиненный всегда дурак? Дмитрич, конечно, человек был скромный, но не окончательно лишенный чувства гордости, и родственника не считал умнее и лучше себя. «Ладно, разберутся по-родственному, тоже не первый раз друг друга увидели. Всякое между ними было, и бревна на баньку вдвоем носили, так как помочь начальникам оказалось некому, и за баб друг друга мордой в содеянное на стороне тыкали. Разберутся». - закончил он размышлять по поводу свежей новости.

- Когда уходит, не сказал? - спросил он Тамару.

- До августа, сказал, дотяну, потом стол накрою, всех созову и - прощайте.

- У, так не завтра, - он повеселел. - До августа все на десять раз поменяется.

Когда Тамара пошла обратно в Дом печати, так и не размыкая скрещенных рук на груди, он вспомнил про август. Второй раз за день прозвучало название последнего месяца лета.

Глава 14

Темная «Мазда» подкатила прямо ко входу в Дом печати.У входа не было автостоянки или парковки. Здесь вообще нельзя было останавливаться, разве только на «Газели», чтобы не так далеко тащить старую мебель, которую меняют на новую. В здании «жили» десятки фирм, не менее половины из которых считались успешными. А в успешных фирмах, потаенными ходами связанными с подземными бюджетными озерами, мебель меняют каждый год. Рабочие в синих комбинезонах привозят на «газельке» коробки и ящики, сотрудники фирмы выносят тумбочки и столы. Обмен происходит быстро и с каким-то взаимным энтузиазмом: у одних растет объем продаж, у других уже к вечеру обитатели кабинетов получат по «деревяшке» с колесиками. Кто тумбочку, кто полочку, некоторые «шкапчик», а иные - то, что величают гарнитуром. Для этих «деревяшки» делают не из опилок и без колесиков, потому что сделанное на заказ «настоящее дерево» всегда крепко упирается в пол короткими, чуть изогнутыми ногами.

Не обратить внимание на «Мазду», когда она прошуршит новенькими колесами и у самого входа затормозит, чуть качнувшись вперед от энергии инерции ее большой, просторной и блестящей массы, а потом замрет, скрывая за стеклами кого-то, кто сделал это, кто подъехал и вот-вот выйдет и покажет себя - невозможно. Как и все остальные, кто оказался в этот миг у Дома печати, он смотрел на «Мазду». Рядом с ним стоял издательский сантехник Аркаша в кирзовых сапогах и с фонарем в правой руке, который только что вылез из канализационного люка у стены издательства. Чуть ближе ко входу стояла почтенная пара, старичок с орденской планкой на пиджаке и старушечка в длинном темно-зеленом жакете. Аркашу послали в люк по традиции: каждую весну подвал Дома печати начинает пованивать, сигнализируя об очередном несварении канализационного «желудка», а единственный сантехник, работающий в издательстве со дня его открытия - Аркадий Иванович. Ему и, как говорится, фонарик в руки. Он слазит, посветит фонариком внутри канализационных кишок и скажет директору издательства свою ежегодно повторяемую фразу: «По соображению моего ума, труб там нет, одно гнилье. Все надо менять. Я это говорил тому директору, который был до вас, и тому, который был до него, и всем тем, которые были и до вас , и до него, и до четвертого, и до третьего директора». «И что?» - спросит директор, который на этом месте всего пять месяцев, подвала никогда не видел и не увидит, потому что через следующие пять месяцев он будет поставлен на другой проект, более масштабный. Вот только проведет аукцион по продаже издательского комплекса по всем правилам, то есть по правилам бразильского футбола - вы покупайте то, что сможете, а мы купим то, что захотим - и вперед, к новым спортивным поединкам, где побеждает сильнейший. «Что-нибудь придумаем», - ответит Аркаша и придумает, но следующей весной он опять окажется в канализационном люке.

Зачем в Дом печати шли старички с орденами и в жакетах? Скорее всего, заказать приглашения на «золотую» свадьбу. Если Аркаша смотрел на «Мазду» с некоторой накипью в горле, то старички посмотрели на нее уважительно. Они встали близко друг к другу, взялись под руку и приосанились, как те, кто встречает очень важных гостей на свой юбилей. Старики полагали, что это приехал директор издательства, а может, кто и повыше, а вполне возможно, что в машине - самый главный и самый высокий в области, значит надо приободриться и , если получится, сказать ему что-нибудь хорошее, если повезет, рассказать про юбилей. Он поздравит, пожелает жить долго, пошутит о том, что завидует и тоже мечтает однажды отметить с супругой подобный юбилей. Вот и все, что надо старичкам. В этот день они были бы особенно счастливы.

Из «мазды» вышел Дмитрич. В новеньком пиджаке и очках-хамелеонах Дмитрич выглядел весьма импозантно. Пиджак был расстегнут, из под него выдавался в меру округлившийся живот, не слишком далеко выпирающий, как раз такой, какой нужен для появления чувства почтительности у окружающих. Со старичками Дмитрич поздоровался уважительно. Они одновременно сказали «Здравствуйте» и поклонились. Затем Дмитрич помахал рукой Аркадию Ивановичу, крикнув: «Привет лучшему уму издательства, соображения которого всегда спасали и спасут нас вновь от жуткой вони из подвала. Могу я зайти сегодня в кабинет без противогаза?». «Сможете, если постараетесь не засиживаться в туалете», - ответил Аркаша и улыбнулся, - У вас как дела, карасе или в такой машине карасе в квадрате?» Все знали привычку Дмитрича вместо слова «хорошо» всегда с интонацией ребенка говорить -«карасе».

Стоя у боковой стены издательства и наблюдая за ними, он понял, что Дмитрич ,вероятнее всего, заметил его еще сидя в машине. И Станиславу сказал, что вон он, стоит и ждет нас. Поэтому Стас вышел из машины, но от нее не отходил: дожидался, когда Дмитрич отправится беседовать с тем, ради которого они спешили и советовали водителю, как быстрее подскочить к Дому печати. Видимо, они и подсказали водителю нарушить правила и подогнать прямо ко входу. Дмитрич направился к нему, пожал руку. Лицо его не было испуганным, а по его приветствию, обращенному к Аркаше, можно было не сомневаться, настроение в душе Дмитрича уже почти достигло стадии превосходного.

- Ты нас днем напугал. - сказал Дмитрич и оглянулся.

Станислав заметил это, тоже подошел и поздоровался. Он улыбнулся Стасу, потому что у них со дня знакомства сложились очень даже неплохие отношения. Это произошло всего лет пять назад. Стас участвовал в избирательной кампании, будучи студентом старшего курса. Ему доверили работать в команде пиарщиков фаворита предвыборной кутерьмы, именуемой для людей непосвященных «гонкой» и «борьбой». Чтобы в головах шевелились нужные ассоциации на тему тех видов спорта, которые испокон веков почитали в народе: бег и сжимание друг друга в тесных объятиях для того, чтобы хрястнуть потом об землю. Как студент, изучающий пиар-технологии, Стас в познавательных целях тесно общался с пиарщиками команды соперника. Все хотят побыть в роли учителя и .наставника студента. И те, и другие учили его и наставляли. Показывали стратегические и тактические планы, самовлюбленно делились креативом, то есть всякой заумной белибердой, которую они выдавали за свое изобретение, а на самом деле скопировали с европейских и американских выборов сорокалетней давности. Действительно нового, творческого, оригинального и остроумного было крайне мало и оно было на других выборах в других регионах. Но заказчики этого не знали и платили деньги за «креатив». Они, конечно же не дураки, заказчики, но так хочется поверить, что если наймешь команду, которая себя зарекомендовала, то будет толк и будет победа, так сильна надежда, а вдруг эти ребята загнут что-нибудь эдакое, так хочется уделать соперника, что деньги командам они платили. Станиславу повезло: победил кандидат той команды, в которой у него было основное место базировки. Впрочем, если бы победу одержал другой кандидат, ему бы все равно повезло: Стаса уже знали, Стас был у всех учеником. Патронировать ученика - святое дело даже среди грешников. После выборов Стас начал карьеру в правительстве области на очень низкой должности: в каком-то комитете какой-то консультант. Тогда они впервые встретились. На улице у пивного ларька. Недолго, но задушевно поговорили. И вот Стас уже генеральный директор то ли трех, то ли семи фирм, Стас уже сам, наверное, со счета сбился. Стас - его начальник, и они никогда уже не встретятся у пивного ларька, чтобы недолго, но задушевно поговорить. Не потому, что Стас сильно изменился, хотя изменился, вне всякого сомнения, сильно. Нужды нет. У обоих.

- Знаешь, что сегодня в 19 часов ты встречаешься с первым заместителем губернатора? - спросил Дмитрич.

- Сегодня? - он переспросил, потому что удивился искренне. Ничто не подсказало ему предстоящую встречу со столь крупным областным руководителем.

- В том то все и дело, - продолжил Дмитрич. - Мне в обед позвонили из департамента. Как найти вашего сотрудника? Я им дал все телефоны, что знал. Через час звонит мой родственник, директор департамента, надо найти тебя немедленно. Через пятнадцать минут звонит снова, нашли? Нет. Он давай мне: когда дают задание, надо уметь выполнять его немедленно. Таких заданий, которые нельзя выполнить, мы, мол, не даем. Вы обязаны знать, где находится ваш сотрудник в рабочее время, если вы не знаете, вы плохие руководители. Я говорю Стасу, давай машину, по телефонам тишина, знакомые - все как один: давно не видели, давно не общались. Поехал к тебе на дачу - нет, и не был. Вернулся, Стас мне говорит, что с планом финансирования на второе полугодие все бумаги пока отложены, что директор департамента, родственник мой, пришел и сказал отложить. Ты где был? - Дмитрич наконец-то сделал паузу.

- В городе, на улице Республики. - он ответил так, потому что подробности Дмитрича в данную минуту не интересовали.

- Ладно, самое неприятное позади. Ты здесь, одежда не очень, но выглядишь вполне, могло быть хуже, - Дмитрич оглядел его, даже зашел сзади и убедился, что на спине ничего не порвано и не запятнано. - Когда мне родственник звонил в шестой раз, я его не узнал. Родственник мне говорит и голос у него такой просящий, просящий: кровь из носу, сопли об сапог, найти тебя до вечера, иначе сначала уволят директора департамента, а потом нигде не найду работу я. Серьезно! - Дмитрич воскликнул и снял очки, заметив, что последним его словам он не поверил.

- В чем смысл такой спешки, твой родственник объяснил?

- Его вызывал заместитель губернатора и попросил.

- Что попросил?

- Чтобы ты зашел к нему к 19 часам.

- Ну? - он ждал, когда Дмитрич закончит фразу, то есть скажет, зачем ему заходить к 19 часам.

- Потом заместитель звонил ему, интересовался, придешь ты на встречу или нет.

- Что ответил твой родственник?

- Сказал, что, конечно, придешь. А тебя найти не могут! Он испугался: такое простое задание и не выполнил, да еще и наврал при этом. Там ведь не у нас, там или выполняешь, или уже не там. А причины невыполнения можешь рассказывать жене или любовнице, которая поймет и пожалеет. И по головке погладит, и по одной и по другой, - Дмитрич улыбнулся. Любил он поиграть словами в русле этой тематики, хотя в последнее время его шутки, и не только шутки, становились удивительно схожи с шутками чиновников в «желтых домах».

- Я приду к 19 часам. Все у родственника будет нормально.

- Скажи, зачем ты Борису Михайловичу понадобился? Ты нигде не выступал? Гадость какую-нибудь ни о ком из них не говорил?

Он понял, о чем его спрашивал Дмитрич. Об его нескольких откровенных высказываниях. Тогда ему еще не платили деньги за услуги, и поэтому он позволял себе открывать рот при посторонних и вещать. Посторонние с наслаждением, в красках и многозначительными полутонами передавали смысл вещания и цитаты тому, о ком он вещал. Это запомнили навсегда и невзлюбили его тоже навсегда. Не только те, о ком он говорил при посторонних, но и их друзья, родственники, сослуживцы - одним словом все, кто вокруг них жил, от них кормился или у них учился.

Посторонних у каждого в жизни очень много. Практически - все до единого. Даже ты сам себе посторонний, когда думаешь о своей судьбе. И особенно, когда думаешь и говоришь о судьбе других, напившись водки.

Последнее, о чем попросил Дмитрич, не говорить Борису Михайловичу ничего плохого.

- Зарплату надо людям платить, а это трудно, мы не задерживали ее ни разу! Да что тебе-то говорить, ты и сам знаешь, как мы куннилингусом занимались, языки от лизания на полметра длинней стали, - сказал Дмитрич и медленно пошел к машине. Голову он опустил и стал похож на очень усталого человека, который не рассчитал сил, после вспышки бодрости, вдруг, быстро и окончательно устал, и теперь бредет, еще держась на ногах, но уже не способный ни говорить, ни улыбаться. Стас легко перегнал его и сел в машину первым.

Продолжение следует.



первая полоса | содержание номера

о газете | архив | напишите нам
Погода в Тюмени Погода в Сургуте

© vecherka.org , 2004-2012
Rambler's Top100